15 Сентября 2017

Интервью

Теодор Курентзис: «Пермь – это будущий российский Зальцбург или Экс-ан-Прованс»

Теодору Курентзису 45 лет, больше половины жизни он прожил в России, и ему импонирует, когда его называют российским дирижером – хотя, когда речь заходит о демократии, он напоминает, что знает толк в этом вопросе, поскольку родом из Афин.

Курентзис – настоящий патриот России, он руководит одним из лучших театров страны – Пермским академическим театром оперы и балета имени Чайковского, занимает важную государственную должность. Вместе с тем он стал одним из первых, кто в 2015 г. публично выступил в поддержку театрального директора Бориса Мездрича, который был подвергнут травле за постановку «Тангейзера» в Новосибирске, а теперь – в поддержку Кирилла Серебренникова, вместе с которым Курентзис основал московский фестиваль современного искусства «Территория».

Сегодня Курентзис возвращается в Россию со щитом: позади триумфальные выступления на Зальцбургском фестивале, крупнейшем в мире, и европейское турне. Там и там Курентзис выступает с пермским оркестром и хором musicAeterna, в котором собраны музыканты из России и Европы.

В Москве пройдет концерт, далекий от мейнстрима. Он называется Lux Aeterna – «Вечный свет». Это выступление струнного квартета и хора musicAeterna под управлением Теодора Курентзиса. Он состоится 19 сентября в Римско-католическом кафедральном соборе в Москве.

«Ведомости» принципиально берут интервью только очно, но Теодор Курентзис сейчас дает концерты каждый день, переезжая из одного европейского города в другой, поэтому наш разговор велся по телефону.

– Я слышу шум дороги. Где вы сейчас?

– По дороге в Вену. Сейчас у нас середина европейского тура. Позавчера играли в Берлинской филармонии: в первом отделении – акапельная программа духовной музыки, антология девяти веков: от Хильдегарды Бингенской до Дьердя Лигети: я таким образом показываю, как в мистериальном искусстве все объединяется. Во втором отделении – «Реквием» Моцарта. Вчера мы играли La clemenza (La clemenza di Tito, «Милосердие Тита», опера Моцарта. – «Ведомости») в концертном исполнении в Дортмунде. В Вене будет концерт в Konzerthaus, потом Париж – Théâtre des Champs-Élysées, снова концертное исполнение «Тита».

– Зальцбург был и остается одним из европейских культурных центров. Или новизна в том, что в Зальцбурге стало звучать слово «Пермь»?

– Зальцбург – маленький провинциальный городок, как и Экс-ан-Прованс (в этом французском городе проводится знаменитый оперный фестиваль. – «Ведомости»), но они известны и существуют в поле нашего зрения, потому что отличаются собственным характером культуры. Эти города для нас примеры. Для нас – я имею в виду Пермь. В ситуации, когда все деньги сосредоточены в столице, развитие и эволюция городов, которые находятся на периферии, идет с опозданием. Это касается и технологий, и культуры. И люди уезжают оттуда, потому что видят в столицах больше возможностей. Но в то же время столицы, в течение многих лет следующие устоявшейся традиции, буксуют и не могут предложить ничего, что могло бы задать новое направление в искусстве. Безусловно, в Москве создаются замечательные вещи, но в общем контексте они пропадают. Что можно сделать? Изменить Москву или, может быть, оставить Москву и жить в провинциальном городке и делать то, что будет востребовано во всем мире. Собрать единомышленников и создать некий центр для людей, которые действительно способны сделать что-то новое и ищут способ реализовать свои идеи. Это я и называю децентрализацией: талантливые люди, которые поняли, что нечего ловить в столице, создают искусство в других городах. Таким образом, Пермь – будущий российский Зальцбург или российский Экс-ан-Прованс. Точно так же Нижний Новгород или Екатеринбург могут играть особую роль в культуре – каждый город может создать что-то уникальное. Если бы Пина Бауш жила, скажем, в Мюнхене, может быть, мы не знали бы города Вупперталь, но она руководила театром в Вуппертале, и теперь этот город знаменит.

– В «Милосердии Тита» удивляет качество певческого ансамбля. Кто выбирал солистов?

– Выбирали мы вместе с режиссером Питером Селларсом и директором по подбору артистов. Но мы не искали просто певцов, которые смогут безупречно спеть «Тита» в стилистике XVIII в. Работа с Селларсом строится несколько иначе. Мы ищем людей, которые могут не просто красиво издавать звуки, но и способны передать всю палитру эмоций и духа в соответствии с замыслом. То есть мне нужны... как бы точнее выразиться... divers, т. е. люди, которые погружаются. С Indian Queen («Королева индейцев», предыдущая совместная работа Курентзиса и Селларса с музыкой Генри Перселла. – «Ведомости») мы так же делали – выбирали исполнителей, которые, как мы считали, могут погрузиться в материал и вынести наружу результат, выраженный не просто в звуке, но такой результат, который объединил бы музыкальную, театральную и духовную составляющие.

– Раньше вы работали с режиссером Дмитрием Черняковым, он ваш ровесник. А теперь ваши режиссеры – Роберт Уилсон, Селларс, оба годятся вам в папы.

– Селларс в папы не годится. Он помоложе. Ему 57 лет. Он очень мудрый и глубокий человек, хотя может показаться простым, исключительный пример для всех артистов. Так сложилось, что нас познакомил Жерар Мортье (бывший интендант Зальцбургского фестиваля, позже – руководитель оперных театров Парижа и Мадрида. – «Ведомости»), он считал, что мы будем идеальным тандемом. И действительно, у нас просто потрясающая гармония. Мы вместе создаем этот материал – нота к ноте. Я участвую во всех репетициях, подаю идеи ему, он – мне. Непонятно даже, кто из нас режиссер, а кто – дирижер, мы вместе делаем эту работу. Мы смеемся: Селларс говорит, что он занимается музыкой, а я занимаюсь режиссурой. Иногда я подкидываю ему режиссерские идеи, например, говорю кларнетисту: «Ты должен играть лежа». – «О, хорошая идея, – говорит Селларс, – давай так и сделаем». Или он, например, говорит: «А давай включим в оперу фрагмент из масонской мессы Моцарта». И я отвечаю: «Шикарная идея». Потом мы начинаем все это развивать, вылепливать детали – это ручная работа, понимаете?

– Разве с Черняковым вы работали иначе?

– С Митей Черняковым, конечно, в золотые времена нашей молодости мы так же работали. Когда мы делали «Аиду», я помню, мы ночами сидели, разговаривали до утра, на каждом этапе – разбор партитуры и т. д. Тогда каждая постановка для нас была чем-то очень важным, неким событием масштаба жизни и смерти, это было все, о чем мы мечтали. Потом Митя стал меньше и меньше ставить в России, Мортье умер. Мы по-прежнему друзья, но просто как-то так сложилось, что... Для меня важно иметь возможность выбирать, с кем из режиссеров работать, тогда получается тандем. Есть три-четыре режиссера, с которыми я работаю. И, честно говоря, испытываю дискомфорт, если приходится работать с режиссером, который мне не нравится. Если режиссер и дирижер существуют в разных эстетических пространствах – я даже не говорю, что один талантлив, а другой нет, – даже если оба соответствуют самому высокому уровню, но у них нет внутреннего совпадения в видении материала и они не есть тело и дух, тогда постановка не получится хорошей.

– В последнее время вы исполняете и записываете по большей части хрестоматийный репертуар, но в сильно обновленных трактовках, например Моцарта и Чайковского. Этим занимается лейбл Sony Classical. Какие новые записи вы собираетесь сделать в ближайшее время и в долгосрочной перспективе?

– Сейчас у нас выходят две Шестые симфонии – Малера и Чайковского, их мы уже записали. В ноябре в Москве будем записывать Первую симфонию Малера, летом в Вене, надеюсь, запишем все симфонии Бетховена и h-moll Messe Баха.

– Вы скрупулезно следуете оригинальной партитуре композитора, но интерпретация звучит свежо и современно. Чем вы сами это объясняете?

– Если вы хотите действительно прочитать партитуру композитора, не современного, а того, который жил в другие времена, писал в другой эстетике, вы должны учитывать, что XX век трансформировал движение и внутреннюю динамику музыки. Он сделал пиано громче и форте тише. Поэтому, чтобы понять музыку Берлиоза, скажем, нужно иметь способность почувствовать колоссальную динамику, которая находится внутри поэзии раннего романтизма. Если дословно прочесть, верно почувствовать композитора с учетом контекста времени, когда он работал, то он будет звучать сегодня свежо. То, что сейчас предлагает нам наша память, – это модерированный звук симфонического оркестра, который играет в манере, которую мы считаем эталонной, хотя мы никогда не старались объяснить себе, почему это так. Мы считаем, что это соответствует каким-то законам красоты, которым мы должны следовать. Но если точно воспроизвести то, что написал композитор, результат будет абсолютно другой.

– И все же вы вкладываете в исполнение подчеркнутую энергию.

– Я совершенно не энергичный дирижер и совершенно не экспрессивный. Должен это подчеркнуть. Это композиторы, с которыми я имею дело, энергичны и экспрессивны. Так, если я буду дирижировать музыку Поспелова, будьте уверены, что я буду внутренне очень похож на Поспелова. Происходит ассимиляция, дирижер в какой-то мере становится реинкарнацией композитора.

– Как удается оркестру musicAeterna, который собирается от проекта к проекту и состоит из музыкантов разных школ, достигать такой сыгранности?

– Есть разные школы, например, в психоанализе – немецкая, английская, французская, но база у всех одна, и все они могут найти общий язык. Так же и музыканты. С другой стороны, я выступаю как некий идеолог этого коллектива, поэтому, когда люди собираются, они становятся моими единомышленниками. Но я не люблю называть это школой, это просто моя идеология, мой особенный способ понимания музыки. Сейчас в Европе мы видим много оркестров, которые имитируют musicAeterna, пытаются делать то же самое. Это, с одной стороны, приятно, с другой – важно понять, что, конечно, всегда можно взять какие-то хорошие элементы от другого – ничто не создается с ноля, но нужно всегда находить собственную идеологию, чтобы мир становился богаче.

– В 2017 г. вы согласились руководить еще и оркестром Юго-Западного радио Германии. Разве вы не можете осуществить все свои замыслы с оркестром musicAeterna?

– Я могу все осуществить с musicAeterna. Если бы это было возможно, я бы вообще не дирижировал другими оркестрами. Но это был потрясающий оркестр (Симфонический оркестр Баден-Бадена и Фрайбурга. – «Ведомости»), в котором я был главным приглашенным дирижером много лет, один из лучших оркестров для исполнения современной музыки. И вот его объединили с оркестром Штутгартского радио. Появился огромный оркестр, самый большой в мире. Но он потерял свое звучание. Представьте, что объединились Большой симфонический оркестр Федосеева и Заслуженный коллектив Темирканова. Какой будет звук? Ну, как-то играть они будут, конечно, но они не будут единым оркестром. Вот и здесь – люди чувствуют себя очень странно, но законы, они такие – безжалостные. Это колоссальная ошибка – объединение оркестров.

Нас поддерживают

Спонсоры

Официальный партнер

Партнеры

Информационные партнеры

Наверх