17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
  • Ноябрь
16.09.2014
Валентина Карраско: Это опера о том, что волнует нас сегодня

В Пермском театре оперы и балета начинается «женский сезон». Так случилось, что все три постановщика «взрослых» опер, запланированных на сезон 2014-2015 — «Дон Жуан» Моцарта, «Сказки Гофмана» Оффенбаха и «Князь Игорь» Бородина, — женщины. Первой свою работу представит Валентина Карраско — режиссёр из Аргентины, работающая в Испании. Уже 21 сентября состоится премьера оперы Моцарта «Дон Жуан» в её постановке. Музыкальный руководитель спектакля — Теодор Курентзис.

— Как вы и Теодор Курентзис нашли друг друга?

— Я 15 лет работала в барселонской труппе La Fura dels Baus, и мы ставили в Мадриде «Возвышение и падение города Махагони» на музыку Курта Вайля и либретто Бертольда Брехта. С этим спектаклем мы гастролировали в Большом театре, и там дирижировал Теодор. Мы познакомились и начали обсуждать возможность вместе поработать. Он называл самые разные оперы, особенно мы обсуждали оперу Дьёрдя Лигети «Великий Мертвиарх».

Мы неоднократно возвращались к этому разговору позже, когда Курентзис уже работал в Перми. Я думаю, что он до сих пор хотел бы сделать этот спектакль, однако, когда мы встретились на его концерте в Мадриде, он предложил мне делать «Дона Джованни».

— Как вы отреагировали?

— Для меня это был суперсюрприз, потому что «Дон Джованни» — моя самая любимая опера! С детства! Для меня это особенное произведение. Поэтому я сказала: «Вау! В самом деле? «Дон Джованни»? Теодор, не могу поверить, ведь для меня это лучшая опера в мире!» А он спокойно отвечает: «Конечно, это вообще лучшая опера в мире».

После этого он спросил: «Как по-твоему, это драма или комедия?» А я ответила: «По-моему, это dramma giocoso» — то есть шутливая драма, драма, в которой много юмора. И тогда он воскликнул: «Слава богу! Я тоже думал об этом как о dramma giocoso!» Так, не прошло и пяти минут, как мы стали полными единомышленниками.

Это произошло очень естественно. Хорошее начало.

— Что для вас главное в этой опере?

— Для меня самое важное (и мы обсуждали это с Теодором) — это идея свободы. Вы знаете, что легенда о Дон Жуане существует много столетий, она существовала задолго до Моцарта. Это вечный сюжет, вроде сюжета о Фаусте и тому подобным, который на протяжении столетий возрождается и перерождается, меняет формы, превращается то в драму, то в комедию, то в трагедию, и каждое поколение находит в нём новые смыслы. Буквально до XIX века этот сюжет всегда воспринимался как комедийный — лёгкая, игривая история о женщинах, о флирте…

Моцарт и Да Понте многое изменили в восприятии сюжета, они создали совершенно новые характеры, более драматичные. Они также добавили в этот сюжет много новых моментов, например, праздник в замке Дон Жуана, который он устраивает для Церлины и Мазетто. Он приглашает туда всех — абсолютно всех!

В конце XVIII века, когда была написана эта опера, благородное сословие существовало изолированно — не только от бедных, но даже от буржуазии. Общество было абсолютно сословным. Однако надвигалась Великая французская революция — она произошла вскоре после того, как «Дон Джованни» был написан.

И тут мы видим, как дворянин (потому что Дон Жуан был дворянином, может быть, графом или что-то вроде, мы не знаем) приглашает в свой замок всех — абсолютно всех! Вплоть до крестьян — ради того, чтобы завоевать девушку.

Это абсолютное новшество, которое Моцарт и да Понте привнесли в эту историю. Они впервые представили в опере идею свободы и открытости. В «Фигаро» её ещё нет, там граф хочет быть с Сюзанной, потому что она ему нравится, но она не перестаёт быть служанкой. Здесь другое: дверь открыта для всех! Для каждого! Viva la liberta!

Дон Жуан — это образ свободного человека, который не признаёт ограничений на пути исполнения своих желаний. Однако общество, в котором он живёт, имеет эти ограничения, Дон Жуан в эти понятия не вписывается и должен быть наказан.

Дон Жуан живёт словно в толпе людей, у которых «ортопедические» проблемы: они ограничены, и не только в мыслях, но и в поступках, в движениях; не только в головах, но и в телах: они следят за тем, как они ходят, как стоят, как сидят… Они — не люди, а манекены. Выглядят как люди, а на самом деле окостенели настолько, что стали неживыми. Жизнь как принцип прочно связана с идеей свободы. Нет свободы — нет жизни. Свобода и жизнь всегда вместе — для меня и для Дон Жуана.

Если в тебе нет свободы, если твоё существование состоит из сплошных запретов и ограничений, то ты можешь казаться живым, но ты неживой.

Те, кто не разделяет идею свободы, — скорее, манекены, чем люди. Манекен — это нечто настолько похожее на человека, что это пугает. Они так близки нам, так схожи с нами, но в то же время абсолютно чуждые!

Вот примерно таков был подход к этой постановке.

— У вас на сцене будет много манекенов?

— Да! Будут манекены в самых разных позах, части манекенов, манекены без рук, без ног, без головы… Это будет выглядеть слегка сюрреалистически.

Сюрреалисты в своих работах часто использовали манекены в качестве частей инсталляций или отдельных объектов искусства. Мы многим обязаны сюрреалистам: их вклад в исследование мира потаённых желаний огромен. Если бы Дон Жуан жил в ХХ веке, он стал бы кем-то вроде Сальвадора Дали: Дали был очень интересным мужчиной, пользовался популярностью у женщин, любил женщин и отличался экстравагантными поступками. Как Дон Жуан.

Кроме того, в нашей опере мы имеем дело с теми же потаёнными желаниями, которые изучали сюрреалисты, — с теми мыслями, которые мы сами от себя скрываем, но они являются нам во сне. Женщины ненавидят Дон Жуана, но на самом деле он им нравится, просто они не хотят себе в этом признаться.

— Стало быть, ваш спектакль не будет исторической драмой?

— Нет! Абсолютно нет. Не то чтобы он был привязан к какой-то современной конкретике, но он в целом современен. Ведь именно это и интересно в «Доне Джованни»: опера, написанная более 200 лет назад, говорит о конфликтах, которые происходят сегодня. Это опера о том, что волнует нас сегодня — как быть свободным, как достичь внутренней, духовной свободы.

Если ставить эту оперу как исторический спектакль, получится, что она — о проблемах, которые были у этих ребят столетия назад, а нас они не касаются, мы не такие. Но если ребята на сцене будут выглядеть так же, как мы, это будут наши проблемы. «Дон Джованни» потому и является шедевром, что, будучи написанным 200 лет назад, он до сих пор актуален. По-моему, именно это и определяет шедевр.

Но при этом, я считаю, зрителям Перми очень повезло, что все три оперы Моцарта — Да Понте поставлены в разных исторических стилях: «Так поступают все женщины» сделана как исторический спектакль, «Свадьба Фигаро» нечто среднее между исторической и современной постановкой, а «Дон Джованни» будет совершенно современным.

Вы можете видеть всё разнообразие стилистических интерпретаций Моцарта, в отличие от европейских зрителей: в Европе не существует больше исторических постановок опер. Вообще! Вам тут гораздо интереснее…

— Как вы с Теодором делите обязанности?

— Это очень интересный вопрос, потому что у нас нет разделения. Для него опера — это не только музыка, но комплекс — музыка плюс действие. Получается, что мы сотрудничаем во всём — и в музыке, и в режиссуре.

Я предложила включить дуэт Церлины и Лепорелло, который никогда не исполняется. У этой оперы, как вы знаете, есть две версии: пражская и венская. Моцарт сначала представил её в Праге, а потом в Вене — там были другие певцы, немного другие голоса, и он её слегка переписал. Дуэт Церлины и Лепорелло был в венской версии, но с тех пор его никогда не исполняли.

Самое обаятельное в этой опере — это тончайшее сочетание драматизма и юмора. Как только действие становится слишком драматичным, ну слишком тяжёлым, напрягающим зрителя, сразу раз! — а это шутка! Так вот, дуэт Церлины и Лепорелло — в музыкальном отношении он милый, ну, может, не самый замечательный, но вы же понимаете, что Моцарт плохой музыки не писал, — но зато он очень, очень забавный. Поэтому я предложила его вставить, и Теодор сказал: «О! Ты права! Он так много добавляет к истории!» А ведь мог бы сказать: «Нет, с музыкальной точки зрения он неинтересный!»

У него очень гибкий ум, он воспринимает всё очень быстро. Что мне в нём особенно нравится, так это то, что он даёт свободу всем, кто творит вместе с ним.

Во времена Моцарта, вы знаете, у певцов было право на собственные вариации. Сейчас всё, что записано в нотах, — это священно и нерушимо, певцы лишены свободы импровизации. Но Теодор понимает, что эта опера была написана во времена, когда такие вещи происходили, и он позволяет певцам делать собственные предложения по поводу исполнения музыки. И он никогда не говорит «нет», он всё обсуждает. Он возвращает музыке гибкость, которой она изначально обладала. Его музыка живая настолько, насколько она была жива, когда Моцарт был жив.

— У вас не было желания вставить в эту оперу страстное аргентинское танго?

— Нет! Но у нас в опере есть гол Лео Месси. Лепорелло смотрит телевизор, там идёт футбол, и как раз забивает Лео Месси. Это мой привет Аргентине!

Вопросы задавала Юлия Баталина | Интернет-издание NewsKo

поиск