19 октября 2019
Сегодня
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
  • Ноябрь
25.10.2016
Черный принц: загадочный дирижер Теодор Курентзис

«Я вампир, мне нельзя лук». Это мой собеседник раздумывает над меню перед тем, как начать разговор. Официант невозмутимо выслушивает пожелания вампира. Дело происходит в консерваторской «Кофемании», тут таких вампиров пруд пруди. Хотя данный экземпляр, конечно, выдающийся. Сейчас на нем строгий черный пиджак, но сценический образ маэстро обычно очень театрален и продуман до мелочей. Одежда — только черная или белая. Ноги утянуты в почти балетные рейтузы и сапоги со шнуровкой, рубашка с широкими рукавами и манжетами а-ля Дон Жуан. С волосами тоже что-то интригующее. «Одежду мне в театре шьют, а обувь делают в магазинчике в Перми, там есть ребята, они давно со мной возятся и качественно все выполняют».


Фото Славы Филиппова

Мы знакомы почти двадцать лет, за это время я неплохо научилась продираться сквозь его русский, так и не обретший гладкость. Теодор не дружит с окончаниями и предлогами, но, совершенно не обращая на это внимания, выдает проповеди и притчи, которые одних вовлекают с головой в его музыку, других, наоборот, подзуживают на ядовитые войны в фейсбуке. Последних сейчас идет немало: можно сказать, что Курентзис — самый обсуждаемый музыкант в России. Сорокачетырехлетний дирижер уже больше десяти лет будоражит умы музыкантов, слушателей и многочисленных поклонниц. Нет счета покоренным концертным площадкам и женским сердцам. Курентзис — неформал от классического искусства. Мейнстрим его не интересует. Его приоритеты — все самое новое, неуспокоенное, экспериментальное. Это может быть и барочная музыка, исполняемая на скрипках с жильными струнами, или самые радикальные опусы современных композиторов. И ночные концерты в полутемном зале: перед лежащей на полу молодежью музицируют звездные пианисты Антон Батагов, Алексей Любимов, Полина Осетинская, скрипачка Патриция Копачинская, но программки выдают на выходе. А в совместном проекте с Ромео Кастеллуччи для Рурской триеннале в 2014 году балет Стравинского «Весна священная» танцевала поднятая с помоста костная пыль. Символ того, что красота и тлен, искусство и физиология по сути одно и то же. Все это заставляет публику, привыкшую к устойчивой, с налетом легкого официоза, глыбе Гергиева, с интересом следить за новым, альтернативным, из какого-то совсем другого вещества сделанным персонажем.

Пока ему не исполнилось двадцать два, Курентзис жил в родных Афинах и обучался в Греческой консерватории музыковедению, скрипке и вокалу. Помнит ли он, как решил поехать учиться в Россию? «Конечно. Санкт-Петербург для меня тогда был магический мир с огромной вдохновляющей силой! Там я мог общаться с кем-то, кто двадцать лет носит один костюм, в доме которого сохранились простыни и одежда его давно умершей мамы, или другой, который рассказывает о дружбе с Хармсом! В мире не много осталось мест, где можно прочувствовать связь между прошлым и будущим, и Петербург был одним из них. Я попал в Россию в момент, когда еще мог ночевать в квартире великого человека и не платить за входной билет».

Но главной целью его приезда был, конечно, знаменитый педагог Мусин — питерский воспитатель дирижеров, он обучил, кажется, всех, в том числе нынешних музыкальных руководителей Мариинского и Большого. Согласно апокрифу, Курентзис, один из поздних его учеников, был любимцем. Но чопорная и консервативная Северная столица поначалу отнеслась к экстравагантному молодому греку с амбициями мессии от музыки высокомерно. Когда я пытаюсь расспросить его о том времени, он отмахивается: «Двадцать лет назад — разве это был я? И если я буду рассказывать, какая была ты, тоже не поверишь. Потому что у всех приходят моменты обновления. Лучшее — впереди, а не позади. Прошлое не судим. К тому же мир таков, каков есть. Вопрос, как к этому относиться. Сложно жить, когда люди целый день плохо пишут о других в интернете. Но я для себя выбрал другой путь: со всей наивностью делать только то, что хочу».

В нулевые его худую, гипнотически пляшущую за пультом фигуру запомнили в Москве, где он работал с «Геликон-оперой», оркестрами Михаила Плетнева и Владимира Спивакова и, наконец, с Большим театром. Параллельно с 2003 года его имя крепко связано с Новосибирским театром оперы и балета, где выпускаются смелые оперные постановки вроде «Аиды» и «Макбета» (копродукция с Парижской оперой), сделанные вместе с самым ярким оперным режиссером страны Дмитрием Черняковым. А с 2011 года — с Пермским театром оперы и балета имени Чайковского, который, благодаря Курентзису, неправдоподобно быстро ворвался в высший музыкально-театральный свет.

На Дягилевский фестиваль в Пермь теперь слетается самая взыскательная публика со всей России и реальные величины мирового искусства, чьи визиты расписаны на годы вперед. По пермским улицам ходят театральные легенды, режиссеры Питер Селларс и Боб Уилсон, в пельменной можно было встретить радикального перформансиста Ромео Кастеллуччи. А за тарелкой супа в холле гостиницы «Урал» — интенданта Венского и Зальцбургского фестивалей Маркуса Хинтерхойзера. Так что не сложно предположить, кем скоро будут потчевать разборчивую зальцбургскую публику.

Сегодня у Курентзиса новая цель: он хочет открыть репетиции для публики. «Требовать от зрителя понять в один миг то, о чем композитор размышлял годы, нельзя. Но если бы у зрителя была возможность встречаться с композитором ежедневно, как это делаю я, тогда музыка бы воздействовала на него иначе, был бы другой уровень понимания. Представь: к нам приходят зрители и мы вместе с ними и для них создаем продукт — и так развиваем себя. Разве это тяжело? Наоборот, это какой-то рай!» Я-то репетиции Курентзиса люблю даже больше, чем концерты. Давным-давно, когда он только начинал заниматься с музыкантами тем что называется «исторически достоверным исполнительством» — то есть исполнением симфонии на таких же инструментах, какие были в ходу в момент ее написания, и воссозданием стилевых особенностей той эпохи, — я зашла на репетицию и была посажена в оркестр, среди первых пультов струнных, прямо под его руки. Вокруг играли увертюру к «Свадьбе Фигаро», музыку знакомее некуда — но в тот день она стала для меня новым, головокружительным опытом. Я услышала и прочувствовала ее совсем иначе, чем раньше. «Считаю, что за открытыми репетициями будущее культуры в том смысле, что будущее не за развитием исполнителя, но за развитием зрителя. Идет, например, постановка Вагнера, и на репетиции зрители выучивают текст вместе с певцами. Только тогда они поймут, о чем эта музыка! Обычно зритель не имеет возможности пройти всю эту стройку. Он видит только готовое. И не может понять все детали. А Вагнера, чтобы вникнуть, нужно или пятьдесят раз послушать, или разобрать на репетиции. Моя цель — стереть границу между сценой и зрительским залом. Я хочу дать ощущение, что мы все вместе делаем музыку. Это как молитва: в церкви ведь не спектакль показывают, священнослужитель вместе с верующими проводит службу. То же самое с музыкой. Мы что-то рассказываем вам, задаем вопросы, потом вы задаете вопросы нам, и мы вместе задаем вопросы кому-то еще. Это то, что называется «метексис» в платоновской диалектике».

Круг интересующих его тем, творческие устремления, фирменный, почти роковый драйв его музицирования — все это уже узнаваемо. Его собственная жизнь кажется гораздо менее предсказуемой. Полгода он гастролирует по миру — с оркестром и без. Полгода живет в поселке Демидково под Пермью, в доме, оснащенном аудиосистемами высочайшего уровня. На Пасху ездит на Афон. Летний отпуск проводит у мамы в Афинах. Концерты в обеих российских столицах сократил до минимума. Но в ноябре есть редкая возможность услышать его в Санкт-Петербурге и Москве. А зимой (еще, правда, непонятно где) — увидеть на большом экране: многолетняя эпохальная работа Ильи Хржановского о советском физике Льве Ландау, в которой Курентзис исполнил главную роль, наконец завершена.

— А еще у меня свой издательский дом, — вдруг огорошивает меня Теодор. — Я сам издаю книги, свои и других. Поэзию, философию, но не для продажи. Тираж — девяносто девять экземпляров. Каждая книга имеет свою особенную функцию и систему прочтения. Есть книги, которые нужно читать через зеркало, есть страницы, которые, чтобы прочитать, нужно сжечь. Книги печатают не на принтерах, а набирают буква за буквой на станках 1920‑х. Таких типографий сейчас мало: одна в Берлине, одна в Афинах, три в Париже. Это дорогое удовольствие — мог бы автомобиль купить, но мне нравится это.

— На что еще тратишь деньги?

— На винтажные вещи. Я собираю лампы, усилители, микрофоны. На записи Малера несколько микрофонов были мои, один, например, 1957 года. Первые революционные вещи всегда особенного качества. А потом, чтобы сделать дешевле, их упрощают. Поэтому мы хотим вернуться к hand made и понять, в чем смысл этих вещей. Хотя качество жизни зависит не от вещей, а от уровня нашего понимания.

Беседовала Екатерина Бирюкова | VOGUE

поиск