19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
  • Ноябрь
06.12.2016
Алексей Сюмак: «Рад, что это счастье выпало мне»

Мировая премьера только что сочинённой оперы состоится на сцене Пермского театра оперы и балета уже 6 декабря. На сцене — в буквальном смысле: в премьерные вечера сцена станет зрительным залом. Cantos — это «опера наоборот», написанная по мотивам одноимённого эпического цикла американского поэта Эзры Паунда. Композитор Алексей Сюмак раскрыл пару секретов интригующей постановки в интервью «Новому компаньону».

Высокий статус преподавателя Московской консерватории иногда уходит на второй план: в качестве композитора Сюмак известен публике лучше. Ещё будучи студентом, он писал музыку, за которую мог получить одновременно звание лауреата на европейском конкурсе и оценку «удовлетворительно» в консерватории. Среди смелых сочинительских экспериментов Алексея Сюмака — композиция о рождении слова из дыхания, изображение мирового модернистского паровоза в сонорной технике, а также «Реквием» — грандиозное посвящение жертвам Второй мировой войны.

Особое место в творчестве композитора занимают оперы, в которых он обращается к наследию поэтов с трагическими судьбами. «Станция» связана с Паулем Целаном, «Немаяковский» — с флагманом русского футуризма. Завершить трилогию призвана опера Cantos, вдохновлённая поэзией Эзры Паунда — ярчайшего представителя американской литературы начала XX века, поддержавшего режим Муссолини, осуждённого за это на родине и после освобождения принявшего обет молчания до конца жизни.

 

Над постановкой оперы Cantos в Пермском театре оперы и балета работали режиссёр-постановщик Семён Александровский, художник-постановщик Ксения Перетрухина, а в качестве музыкального руководителя и дирижёра — Теодор Курентзис. Вместо солирующего голоса — скрипка; вторая сторона диалога — хор и «спрятанный» оркестр MusicAeterna. Неудивительно, что и контакт с публикой будет развиваться в непривычном ключе: зрители будут находиться не в зале, а прямо на сцене и окажутся вовлечёнными в оперу напрямую.

По словам Алексея Сюмака, не предусмотрены даже аплодисменты: «Зритель настолько глубоко погружается в это общее состояние, что мне хотелось избежать концертности в этой истории: без поклонов, без чёткого начала, с интерактивом и так далее…»

— Что становилось предметом творческих споров между вами и Теодором Курентзисом в ходе работы, если, конечно, такие споры возникали?

— Да, опера нелегко рождалась. Теодор настаивал на том, чтобы это была таинственная опера, такое путешествие в мистерию, в которое публика была бы активно вовлечена. Вначале, когда я пришёл к нему с идеей об Эзре Паунде, он сказал, что это несколько внешняя история. Мне пришлось очень долго рассказывать ему, что биография Паунда — это некий предлог: на самом деле никто не собирается рассказывать в опере, каким образом сложилась его непростая судьба. Это будет лишь линия, на которую будет накладываться огромное количество поэтических строк.

Эзра Паунд в опере — собирательный образ одинокого поэта; художника, который остаётся наедине с собой, со своими мыслями, со своим творчеством. Хор символизирует осуждающую его толпу, которая в одной части лишь повторяет слово «нет», а в другой части, напротив, произносит очень красивые слова, пока скрипка молчит.

Мне всё-таки удалось убедить Теодора использовать именно этот мотив, хотя он не сразу согласился. Он даже предлагал, кажется, историю про девочку, которая пожертвовала собой, — он хотел что-то простое, близкое, что взволновало бы до глубины души. Но для меня история Эзры Паунда близкая, родная. Она правда очень трогательна, потому что Паунд похож на любого из нас.

— Изменилось ли ваше личное отношение к Эзре Паунду в ходе работы над оперой?

— Сочинение оперы — попытка глубже понять этого человека. Когда пишешь музыку на текст, совершенно иначе относишься к материалу, не так, как когда просто читаешь. Ценным становится не какая-то часть произведения, а каждое слово, каждый слог, потому что ты начинаешь пропевать его вместе с музыкой. Пишешь его для разных инструментов, для разных голосов и пытаешься прочувствовать, заново создать.

Мне было интересно найти какие-то точки взаимодействия. Я не ответил для себя на многие вопросы, но теперь, кажется, лучше знаю Эзру Паунда.

— Просто есть маркеры, которые выглядят отталкивающими в массовом сознании…

— Более того, когда мой дедушка услышал, что я пишу про Эзру Паунда, он сказал: «Зачем ты оперу про фашистов пишешь?»

Да, это очень сложная история. Но Паунд абсолютно искренне раскаялся и всю жизнь сокрушался по этому поводу. Когда я писал оперу, то осознавал всю степень ответственности и деликатность этой ситуации.

— Прежде вы упоминали, что стремитесь не к столкновению, но к объединению разных традиций. По вашему мнению, Паунд также стремился к воссозданию Вавилонской башни. Является ли этот подход ответом на общемировые процессы, скажем, на обострение политических, религиозных, этнических противоречий?

— Безусловно. Всё родилось в начале XX века. Все противоречия, все столкновения были подготовлены сложной ситуацией конца XIX века на всех уровнях: и в политике, и в философии, и в искусстве. Первая и Вторая мировые войны — прямые следствия этих сложных внутренних процессов.

Эзра Паунд, естественно, чувствовал, что мир рушится, и пытался создать его заново. Когда я говорю о воссоздании Вавилонской башни, я имею в виду попытку соединить мир в нечто новое. Разрозненные молекулы того, что существовало до разрушения, он пытался собрать в новый язык, в новый образный строй, в новые сюжеты и так далее. Он художник не разрушающий, но создающий.

— Видите ли вы сами необходимость объединения сегодня, в условиях тех непростых процессов, которые мы наблюдаем вокруг?

— (Тяжело вздыхает.) Я верю в человеческий рассудок и в человеческую мудрость. Бесконечно разочаровываюсь в этом, но верю.

— Каково концептуальное значение Cantos в вашей оперной трилогии, которую также составляют «Станция» и «Немаяковский»? Возможно ли продолжение?

— Мне кажется, что… (пауза) Да, оперу «Станция» я написал ещё восемь лет назад, «Немаяковского» — четыре года назад, теперь написал Cantos. Мне кажется, складывается очень правильная периодичность (улыбается). Лично я чувствую, что эта трилогия состоялась и не нуждается в продолжении.

Два предыдущих поэта покончили жизнь самоубийством, а Эзра Паунд умер своей смертью, и в этой трилогии появляется надежда на спасение. Паунд фактически обрёк себя на смерть в жизни: отказываясь от общения, человек что-то в себе убивает. Тем не менее, как говорил Хемингуэй, он остался просветлённым.

— Учитывая, что скрипка будет солировать и, если я правильно понимаю, выражать в структуре оперы мысли Паунда, можно ли сказать, что ей принадлежит лидирующая роль, а хор лишь создаёт фон?

— Не сказал бы. Мне кажется, что они очень гармонично взаимодействуют. Иногда побеждает скрипка, иногда — хор. Я сейчас скажу, как заканчивается опера. Постепенно все персонажи превращаются в тени, они медленно уходят со сцены и всё погружается во мрак. Оркестр, который находится за сценой, будучи спрятанным — живым, но невидимым — играет одну из частей. При этом соло скрипки нет, то есть скрипачка сидит и в тишине слушает пение. Эту часть повторяет струнный оркестр — струнный, а значит, представляющий расширенные возможности скрипки, грубо говоря.

Таким образом, оркестр объединяет скрипку и хор, символизирующий не понимающую Эзру Паунда толпу.

— В интервью 2008 года вы отметили влияние на ваше творчество итальянской музыки второй половины XX века, в том числе Лучано Берио; в недавней беседе вы вновь упомянули об этом. Можно ли считать этот пласт стабильным ориентиром для вас?

— Итальянская музыка несколько отличается от всей остальной. Вообще музыка возникла в Италии, театр возник в Италии, всё началось с Италии (улыбается). Возникает впечатление, что если любой итальянец рискнёт написать музыку, он не сможет написать немузыкально.

Это касается итальянских композиторов в принципе: и Луиджи Ноно, и Лучано Берио. Несмотря на то что они писали в разных техниках, в разных эстетических системах, в их творчестве чувствуется потрясающая музыкальность, и это меня привлекает. Мне не хочется отказываться от внутренней музыкальности, несмотря на то что она, возможно, сейчас не в моде.

— Какие впечатления остались у вас от сотрудничества с Пермской оперой, в частности хором MusicAeterna?

— Это совершенно точно самый перспективный и передовой музыкальный театр в России. Возможность сотрудничать с маэстро Теодором Курентзисом, хором и оркестром MusicAeterna, принимать в этом непосредственное участие — это большое счастье. Я рад, что это счастье выпало мне.

Вопросы задавал Павел Катаев | NewsKo

поиск