17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
  • Ноябрь
25.02.2019
Сергей Власов: «Могу совершить наидурнейший поступок»

Накануне своего бенефиса в опере Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» тенор Сергей Власов рассказал о том, каково это — быть в некотором роде доктором Хаусом в оперном театре, почему у артистов случается постпремьерная депрессия и как ее избегать, и, конечно, о своих любимых партиях и режиссерах, с которыми ему доводилось работать. 


2018-11-17_203811_©Антон Завьялов.jpg

Фото: Антон Завьялов


Правда, что вы самый веселый человек в театре?

Нет, ну что вы. Наверное, есть кто-то еще веселее, в чем я, правда, сомневаюсь (подмигивает). Я, пожалуй, самый несерьезный. Все остальные делом занимаются, а я дурака валяю. За что, кстати, чертовски благодарен судьбе.

За это вас и любят — за то, что вы со всей серьезностью, можно сказать профессионально, валяете дурака. 

Мне очень повезло: я дурачусь и еще получаю за это зарплату. Счастливый человек! 

Певец, педагог, конферансье, фотограф… В каких еще ипостасях вас можно представить? 

Папа. Это мое самое главное дело на сегодняшний день — быть хорошим отцом и мужем. Потом идет педагог, а уже следом — всё остальное, без иерархии. Почему педагог? Потому что мне интересно из набора разных возможностей ученика собрать нечто удобоваримое и похожее на профессиональное звукоизвлечение. Как в конструкторе LEGO: складываешь, складываешь — и хоп! — появилась некая красивая фигурка; или складываешь, складываешь — о, машина!

Выходит, берясь за дело, вы не знаете, что может получиться в итоге? 

Иногда не знаю, иногда сознательно веду к какой-то цели: приятно слышать, как голос другого человека, благодаря твоим усилиям, становится зычнее, ярче, толще или наоборот у̀же — словом, красивее. А бывает и так, что мы с учеником в процессе открываем друг друга. Как сказано у Кастанеды: «Это восхитительное и таинственное состояние, когда никто, даже ты сам, не знает, откуда выскочит кролик». 

Сколько у вас сейчас учеников? 

Весь Оперный хор Пермского театра. Любой из артистов может подойти ко мне и попросить: «Сергей Иванович, вы у нас коуч по вокалу, давайте позанимаемся». Есть и ученики вне театра. 

Фото: Никита Чунтомов

Семистейдж «Любовь к трем апельсинам». Фото: Никита Чунтомов


Не раз видела на вашей странице в Facebook комментарии от коллег о том, что вы — их кумир. Вам это льстит? 

Я спокойно отношусь к комплиментам. Конечно приятно, что я кому-то симпатичен, но не более. Мне надо идти дальше. 

Разве вас как артиста комплименты не питают? 

Ну, я стараюсь не акцентировать на этом внимание, потому что, если только начну, сразу возникнут проблемы. Я стану превращаться в абсолютно театральную личность. 

Что значит — «абсолютно театральная личность»? 

Например, это человек, который сам себе покупает букеты цветов, потом получает их на сцене, после чего выкладывает в соцсетях селфи: мол, глядите, какие мне сегодня цветы подарили. «Театральная личность» — это разновидность болезни. 

Я же всегда говорю, что театр — это прежде всего работа: пришел — сделал дело, ушел — забыл о театре. Нельзя работать сутками. Хотя, конечно, время от времени ты всё равно переключаешься на суточный режим, потому что, бывает, партия не получается, и ты уже не можешь выкинуть ее из головы и продолжаешь докручивать дома. Говоришь о ней, думаешь, анализируешь, читаешь много, копаешься в себе, ищешь разные пути-выходы из этого состояния.

Другой вариант — аврал, когда тебе срочно нужно выучить новую партию. Тогда уже хочешь не хочешь, а тащишь материал домой. 

И тем не менее я стараюсь придерживаться другого порядка. Дома стараюсь не говорить ни о театре, ни о партиях своих или чужих. Хотя… когда твоя супруга оперная певица, нет-нет да выйдешь в разговоре на тему работы. 

К слову, ваша супруга (меццо-сопрано Наталья Буклага — солистка Пермской оперы. — прим.ред.) тоже занималась у вас? Вы ее выковали как певицу. 

Да, она и сама часто об этом говорит, а мне чертовски приятно, потому что она блестящая певица. Сейчас она уже сама мастер, однако не перестает ежедневно совершенствоваться: каждый свой урок она фиксирует на видео или аудио и потом анализирует: либо сама, либо бы делаем это вместе.

А ваша дочь? Она в курсе, что ее родители работают в театре?

Она знает, что мама — солистка оперы, а папа — просто папа. И мне такое соотношение ролей куда более приятно. У дочери замечательное чувство ритма, а слух пока плавающий. Но я вообще не переживаю на ее счет, потому что ей совершенно необязательно становиться певицей, как ее родители. Все-таки карьера певца — очень трудный путь. 

Фото: Никита Чунтомов

Семистейдж «Любовь к трем апельсинам». Фото: Никита Чунтомов


Как вы относитесь к идее, что голос дан от природы всем людям, просто кто-то его развивает, а кто-то нет?

Не знаю. Я сейчас стал жестко вести себя, потому что столкнулся с людьми, которые хотят петь, не имея слуха. Так хотят, что прям до слез. Звучит как попало — но им нравится. И я перестал кокетничать, говорю прямо, что им не стоит заниматься вокалом. Понимаю, что, наверняка, обижаю людей, но мне почему-то не стыдно. 

Другое дело, когда у человека есть музыкальный слух, — тогда с ним уже интересно повозиться. Но если слуха нет, а тебе просто очень хочется петь, то это не ко мне, а во взрослую музыкальную школу, где без разницы, есть у тебя успехи или нет, главное — вовремя оплачивай счета. Меня финансовый вопрос волнует меньше всего. Мне нужно, чтобы, кроме желания, был слух, а с голосом разберемся в процессе.

У меня однажды даже концертмейстер запела. В свой первый рабочий день в театре она пришла ко мне в класс. Урок закончился, а она, гляжу, не уходит. Я ей: давай попробуем. Попробовали — что-то обнаружилось. Дальше — больше: в результате сегодня она поет в числе артистов хора. 

Вы совсем как доктор Хаус: видите заковыристую задачу — и не терпится ее решить.

Я увидел, как у человека загорались глаза и как она быстро соображала. Скажешь ей: сделай вот так — тут же сделает. Отсюда такие молниеносные скачки в развитии. Может быть, сейчас у нее возникнут какие-то дополнительные вопросы, ведь мы многое из теории проскочили, но она знает, что в любой момент может мне написать и попросить совета.

Когда вы вообще начали работать коучем по вокалу? 

Это был чуть ли не первый год работы Теодора Курентзиса в Перми. Я начал заниматься с Костей Погребовским. Ну и, видимо, ребята между собой это дело обсудили, и спустя некоторое время Виталий Полонский (ныне главный хормейстер Пермского театра оперы и балета. — прим.ред.) пригласил меня на ставку.

Вы переняли чьи-то педагогические навыки или изобрели свою методику?

Что-то сам придумал, что-то подсмотрел-подслушал у других — и со временем выработались свои техники. Определенно, это не школа моего педагога из Екатеринбургской консерватории: там я получил знания об общем принципе звукоизвлечения дыханием. Работа с тонкостями началась в Уфе (с 1995 по 1999 год Сергей Власов был солистом Башкирского государственного театра оперы и балета. — прим.ред.). Там была концертмейстером Галина Уманская, которая в свое время работала с Миляушей Муртазиной, воспитавшей целую плеяду оперных певцов, в частности Ильдара Абдразакова. Я работал с Уманской и вот у нее, наверное, больше всего заимствовал. Яркость, звонкость — это ею воспитанные качества, а задняя стенка — это Екатеринбург.

Где в человеческом теле живет голос?

В голове. В мозгах. Потому что для успешного пения нужно, в первую очередь, договориться с самим собой и забыть всё то, чему тебя учили предыдущие мастера.

Почему забыть?

Потому что в основном учат «не тому». Мне нужно, чтобы на моем уроке человек был абсолютно пуст. Такой дзен-буддизм-вокал. Ты воздух послал —воздух запел.

Вы сейчас показали жестом игрока в пинг-понг.

Так и есть. Взял у Бога — отдал Богу.

Приемы звукоизвлечения относительно разных типов голосов — одни и те же?

Вообще, да.

Даже в отношении мужчин и женщин?

Есть маленькие нюансы, но в основном один и тот же прием. Просто появляются отклонения в зависимости от индивидуальности певца. Кто-то схватывает сразу, для кого-то приходится выдумывать легенды. Например, у меня в классе были «маги воды» и «маги воздуха», были «грубые мужланы» и были «дуры дурами». Кого только не было! Для каждого срабатывает что-то свое.

Фото: Алексей Гущин

Спектакль «Дуэнья» («Обручение в монастыре»). Фото: Алексей Гущин


Ваш нынешний бенефис пришелся на концертное исполнение оперы «Любовь к трем апельсинам». Прокофьевский смех специфичен: он расчетлив, предельно выразителен, местами жесток. Каково вам находиться внутри прокофьевской оперы?

Мне — очень хорошо.

Потому что снова дурака валяете?

Ага. Труффальдино (по либретто, «человек, умеющий смешить». — прим.ред.) — образ, в котором я могу быть и серьезным, и несерьезным. У меня карт-бланш. Только шут может сказать правду, только он может заплакать там, где все смеются. В этой опере я могу себе позволить разное, в том числе совершить наидурнейший поступок, что я и делаю, распечатывая два апельсина из трех.

Кто еще из оперных персонажей вам близок?

Мне очень жаль, что сейчас у нас не идет «Дуэнья». Там у меня тоже была хорошая партия.

Опять Прокофьев, к слову.

Да-да, у меня с Сергей Сергеичем, видимо, особые отношения. Кстати, на Доне Жероме у меня тоже был бенефис — 50 лет. Сейчас 55 — и снова Прокофьев.

А помните Алешу-баптиста из оперы «Один день Ивана Денисовича» Александра Чайковского? Кажется, эта роль на вас создавалась?

Не знаю, писалось, наверное, все-таки не на меня, но на меня она хорошо легла. Очень хорошая была работа. Мне бы хотелось вернуться к этой партии, но сегодня нет в живых первого исполнителя Ивана Денисовича — Пашки Брагина — и всё уже как-то неправильно.

Легко ли вы расстаетесь со спектаклями?

Стараюсь, потому что понимаю: если носить спектакль в себе дольше положенного, можно с ума сойти. У нас многие артисты после длительной изматывающей постановочной работы уходят в депрессию. Постановка спектакля — это когда два раза в день тебя вызывают в театр, ты живешь им, живешь-живешь-живешь-живешь, а потом — премьера, и на следующий день ты не знаешь, куда себя деть. Тебе бы выспаться, подарить время семье, а ты начинаешь снова куда-то собираться. Многие уходят в депрессию. Даже концертмейстеры.

Вы этого себе не позволяете?

Семья важнее. Девчонки мои важнее всех. Так что отработал — забыл — пошел дальше. 

Фото: Алексей Гущин

Спектакль «Дуэнья» («Обручение в монастыре»). Фото: Алексей Гущин


Вы со многими режиссерами работали. Кто из них запомнился вам больше других?

Исаакян. Он самый лучший. Он меня сделал тем, кто я сейчас.

Что он предпринимал с вами такого, чего не делали другие оперные режиссеры?

Он со мной работал. Придумывал мне разные актерские задачи: что, зачем, куда, к чему это приведет, как поймать, как отреагировать, первый, третий, десятый план. С [Георгием] Исаакяном мы смотрели вместе спектакли, разбирали их, он привозил видеозаписи свежих постановок (это было еще до открытой Европы, до эпохи интернета). Мы сидели, впитывали, работали.

Напоследок, ваш совет: если ты на сцене забыл слова — что делать?

Не паниковать. Бывает всякое. Например, на премьере «Любовного напитка» я забыл слова в романсе Неморино «Una furtiva lagrima». Только, значит, запел куплет — и вжик! — как отрезало. Что делать? Продолжаю петь на псевдоитальянском, сочиняю на ходу. Гляжу: Гера [Исаакян] за кулисами посерел. Второй куплет — и опять вжик! Гера не выдержал, махнул рукой и просто ушел. А я продолжил свою околесицу, и, знаете, слова вдруг сами пришли на память.

На самом деле, если ты забываешь текст, главное — держаться и не паниковать, и тогда слова вспоминаются. Но только начнешь нервничать — пиши пропало. Хотя вообще мозг не подводит. Поэтому просто подожди — и слова придут.

Интервью: Наталья Овчинникова

Увидеть оперу Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» в формате семистейдж вы сможете 26 февраля.

 

поиск