Журнал
  • Июль
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
  • Август
25.02.2019
Сергей Власов: «Могу совершить наидурнейший поступок»

Накануне своего бенефиса в опере Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» тенор Сергей Власов рассказал о том, каково это — быть в некотором роде доктором Хаусом в оперном театре, почему у артистов случается постпремьерная депрессия и как ее избегать, и, конечно, о своих любимых партиях и режиссерах, с которыми ему доводилось работать. 


2018-11-17_203811_©Антон Завьялов.jpg

Фото: Антон Завьялов


Правда, что вы самый веселый человек в театре?

Нет, ну что вы. Наверное, есть кто-то еще веселее, в чем я, правда, сомневаюсь (подмигивает). Я, пожалуй, самый несерьезный. Все остальные делом занимаются, а я дурака валяю. За что, кстати, чертовски благодарен судьбе.

За это вас и любят — за то, что вы со всей серьезностью, можно сказать профессионально, валяете дурака. 

Мне очень повезло: я дурачусь и еще получаю за это зарплату. Счастливый человек! 

Певец, педагог, конферансье, фотограф… В каких еще ипостасях вас можно представить? 

Папа. Это мое самое главное дело на сегодняшний день — быть хорошим отцом и мужем. Потом идет педагог, а уже следом — всё остальное, без иерархии. Почему педагог? Потому что мне интересно из набора разных возможностей ученика собрать нечто удобоваримое и похожее на профессиональное звукоизвлечение. Как в конструкторе LEGO: складываешь, складываешь — и хоп! — появилась некая красивая фигурка; или складываешь, складываешь — о, машина!

Выходит, берясь за дело, вы не знаете, что может получиться в итоге? 

Иногда не знаю, иногда сознательно веду к какой-то цели: приятно слышать, как голос другого человека, благодаря твоим усилиям, становится зычнее, ярче, толще или наоборот у̀же — словом, красивее. А бывает и так, что мы с учеником в процессе открываем друг друга. Как сказано у Кастанеды: «Это восхитительное и таинственное состояние, когда никто, даже ты сам, не знает, откуда выскочит кролик». 

Сколько у вас сейчас учеников? 

Весь Оперный хор Пермского театра. Любой из артистов может подойти ко мне и попросить: «Сергей Иванович, вы у нас коуч по вокалу, давайте позанимаемся». Есть и ученики вне театра. 

Фото: Никита Чунтомов

Семистейдж «Любовь к трем апельсинам». Фото: Никита Чунтомов


Не раз видела на вашей странице в Facebook комментарии от коллег о том, что вы — их кумир. Вам это льстит? 

Я спокойно отношусь к комплиментам. Конечно приятно, что я кому-то симпатичен, но не более. Мне надо идти дальше. 

Разве вас как артиста комплименты не питают? 

Ну, я стараюсь не акцентировать на этом внимание, потому что, если только начну, сразу возникнут проблемы. Я стану превращаться в абсолютно театральную личность. 

Что значит — «абсолютно театральная личность»? 

Например, это человек, который сам себе покупает букеты цветов, потом получает их на сцене, после чего выкладывает в соцсетях селфи: мол, глядите, какие мне сегодня цветы подарили. «Театральная личность» — это разновидность болезни. 

Я же всегда говорю, что театр — это прежде всего работа: пришел — сделал дело, ушел — забыл о театре. Нельзя работать сутками. Хотя, конечно, время от времени ты всё равно переключаешься на суточный режим, потому что, бывает, партия не получается, и ты уже не можешь выкинуть ее из головы и продолжаешь докручивать дома. Говоришь о ней, думаешь, анализируешь, читаешь много, копаешься в себе, ищешь разные пути-выходы из этого состояния.

Другой вариант — аврал, когда тебе срочно нужно выучить новую партию. Тогда уже хочешь не хочешь, а тащишь материал домой. 

И тем не менее я стараюсь придерживаться другого порядка. Дома стараюсь не говорить ни о театре, ни о партиях своих или чужих. Хотя… когда твоя супруга оперная певица, нет-нет да выйдешь в разговоре на тему работы. 

К слову, ваша супруга (меццо-сопрано Наталья Буклага — солистка Пермской оперы. — прим.ред.) тоже занималась у вас? Вы ее выковали как певицу. 

Да, она и сама часто об этом говорит, а мне чертовски приятно, потому что она блестящая певица. Сейчас она уже сама мастер, однако не перестает ежедневно совершенствоваться: каждый свой урок она фиксирует на видео или аудио и потом анализирует: либо сама, либо бы делаем это вместе.

А ваша дочь? Она в курсе, что ее родители работают в театре?

Она знает, что мама — солистка оперы, а папа — просто папа. И мне такое соотношение ролей куда более приятно. У дочери замечательное чувство ритма, а слух пока плавающий. Но я вообще не переживаю на ее счет, потому что ей совершенно необязательно становиться певицей, как ее родители. Все-таки карьера певца — очень трудный путь. 

Фото: Никита Чунтомов

Семистейдж «Любовь к трем апельсинам». Фото: Никита Чунтомов


Как вы относитесь к идее, что голос дан от природы всем людям, просто кто-то его развивает, а кто-то нет?

Не знаю. Я сейчас стал жестко вести себя, потому что столкнулся с людьми, которые хотят петь, не имея слуха. Так хотят, что прям до слез. Звучит как попало — но им нравится. И я перестал кокетничать, говорю прямо, что им не стоит заниматься вокалом. Понимаю, что, наверняка, обижаю людей, но мне почему-то не стыдно. 

Другое дело, когда у человека есть музыкальный слух, — тогда с ним уже интересно повозиться. Но если слуха нет, а тебе просто очень хочется петь, то это не ко мне, а во взрослую музыкальную школу, где без разницы, есть у тебя успехи или нет, главное — вовремя оплачивай счета. Меня финансовый вопрос волнует меньше всего. Мне нужно, чтобы, кроме желания, был слух, а с голосом разберемся в процессе.

У меня однажды даже концертмейстер запела. В свой первый рабочий день в театре она пришла ко мне в класс. Урок закончился, а она, гляжу, не уходит. Я ей: давай попробуем. Попробовали — что-то обнаружилось. Дальше — больше: в результате сегодня она поет в числе артистов хора. 

Вы совсем как доктор Хаус: видите заковыристую задачу — и не терпится ее решить.

Я увидел, как у человека загорались глаза и как она быстро соображала. Скажешь ей: сделай вот так — тут же сделает. Отсюда такие молниеносные скачки в развитии. Может быть, сейчас у нее возникнут какие-то дополнительные вопросы, ведь мы многое из теории проскочили, но она знает, что в любой момент может мне написать и попросить совета.

Когда вы вообще начали работать коучем по вокалу? 

Это был чуть ли не первый год работы Теодора Курентзиса в Перми. Я начал заниматься с Костей Погребовским. Ну и, видимо, ребята между собой это дело обсудили, и спустя некоторое время Виталий Полонский (ныне главный хормейстер Пермского театра оперы и балета. — прим.ред.) пригласил меня на ставку.

Вы переняли чьи-то педагогические навыки или изобрели свою методику?

Что-то сам придумал, что-то подсмотрел-подслушал у других — и со временем выработались свои техники. Определенно, это не школа моего педагога из Екатеринбургской консерватории: там я получил знания об общем принципе звукоизвлечения дыханием. Работа с тонкостями началась в Уфе (с 1995 по 1999 год Сергей Власов был солистом Башкирского государственного театра оперы и балета. — прим.ред.). Там была концертмейстером Галина Уманская, которая в свое время работала с Миляушей Муртазиной, воспитавшей целую плеяду оперных певцов, в частности Ильдара Абдразакова. Я работал с Уманской и вот у нее, наверное, больше всего заимствовал. Яркость, звонкость — это ею воспитанные качества, а задняя стенка — это Екатеринбург.

Где в человеческом теле живет голос?

В голове. В мозгах. Потому что для успешного пения нужно, в первую очередь, договориться с самим собой и забыть всё то, чему тебя учили предыдущие мастера.

Почему забыть?

Потому что в основном учат «не тому». Мне нужно, чтобы на моем уроке человек был абсолютно пуст. Такой дзен-буддизм-вокал. Ты воздух послал —воздух запел.

Вы сейчас показали жестом игрока в пинг-понг.

Так и есть. Взял у Бога — отдал Богу.

Приемы звукоизвлечения относительно разных типов голосов — одни и те же?

Вообще, да.

Даже в отношении мужчин и женщин?

Есть маленькие нюансы, но в основном один и тот же прием. Просто появляются отклонения в зависимости от индивидуальности певца. Кто-то схватывает сразу, для кого-то приходится выдумывать легенды. Например, у меня в классе были «маги воды» и «маги воздуха», были «грубые мужланы» и были «дуры дурами». Кого только не было! Для каждого срабатывает что-то свое.

Фото: Алексей Гущин

Спектакль «Дуэнья» («Обручение в монастыре»). Фото: Алексей Гущин


Ваш нынешний бенефис пришелся на концертное исполнение оперы «Любовь к трем апельсинам». Прокофьевский смех специфичен: он расчетлив, предельно выразителен, местами жесток. Каково вам находиться внутри прокофьевской оперы?

Мне — очень хорошо.

Потому что снова дурака валяете?

Ага. Труффальдино (по либретто, «человек, умеющий смешить». — прим.ред.) — образ, в котором я могу быть и серьезным, и несерьезным. У меня карт-бланш. Только шут может сказать правду, только он может заплакать там, где все смеются. В этой опере я могу себе позволить разное, в том числе совершить наидурнейший поступок, что я и делаю, распечатывая два апельсина из трех.

Кто еще из оперных персонажей вам близок?

Мне очень жаль, что сейчас у нас не идет «Дуэнья». Там у меня тоже была хорошая партия.

Опять Прокофьев, к слову.

Да-да, у меня с Сергей Сергеичем, видимо, особые отношения. Кстати, на Доне Жероме у меня тоже был бенефис — 50 лет. Сейчас 55 — и снова Прокофьев.

А помните Алешу-баптиста из оперы «Один день Ивана Денисовича» Александра Чайковского? Кажется, эта роль на вас создавалась?

Не знаю, писалось, наверное, все-таки не на меня, но на меня она хорошо легла. Очень хорошая была работа. Мне бы хотелось вернуться к этой партии, но сегодня нет в живых первого исполнителя Ивана Денисовича — Пашки Брагина — и всё уже как-то неправильно.

Легко ли вы расстаетесь со спектаклями?

Стараюсь, потому что понимаю: если носить спектакль в себе дольше положенного, можно с ума сойти. У нас многие артисты после длительной изматывающей постановочной работы уходят в депрессию. Постановка спектакля — это когда два раза в день тебя вызывают в театр, ты живешь им, живешь-живешь-живешь-живешь, а потом — премьера, и на следующий день ты не знаешь, куда себя деть. Тебе бы выспаться, подарить время семье, а ты начинаешь снова куда-то собираться. Многие уходят в депрессию. Даже концертмейстеры.

Вы этого себе не позволяете?

Семья важнее. Девчонки мои важнее всех. Так что отработал — забыл — пошел дальше. 

Фото: Алексей Гущин

Спектакль «Дуэнья» («Обручение в монастыре»). Фото: Алексей Гущин


Вы со многими режиссерами работали. Кто из них запомнился вам больше других?

Исаакян. Он самый лучший. Он меня сделал тем, кто я сейчас.

Что он предпринимал с вами такого, чего не делали другие оперные режиссеры?

Он со мной работал. Придумывал мне разные актерские задачи: что, зачем, куда, к чему это приведет, как поймать, как отреагировать, первый, третий, десятый план. С [Георгием] Исаакяном мы смотрели вместе спектакли, разбирали их, он привозил видеозаписи свежих постановок (это было еще до открытой Европы, до эпохи интернета). Мы сидели, впитывали, работали.

Напоследок, ваш совет: если ты на сцене забыл слова — что делать?

Не паниковать. Бывает всякое. Например, на премьере «Любовного напитка» я забыл слова в романсе Неморино «Una furtiva lagrima». Только, значит, запел куплет — и вжик! — как отрезало. Что делать? Продолжаю петь на псевдоитальянском, сочиняю на ходу. Гляжу: Гера [Исаакян] за кулисами посерел. Второй куплет — и опять вжик! Гера не выдержал, махнул рукой и просто ушел. А я продолжил свою околесицу, и, знаете, слова вдруг сами пришли на память.

На самом деле, если ты забываешь текст, главное — держаться и не паниковать, и тогда слова вспоминаются. Но только начнешь нервничать — пиши пропало. Хотя вообще мозг не подводит. Поэтому просто подожди — и слова придут.

Интервью: Наталья Овчинникова

Увидеть оперу Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» в формате семистейдж вы сможете 26 февраля.

 

поиск