24 ноября 2020
Сегодня
27 ноября 2020
30 ноября 2020
02 декабря 2020
17 декабря 2020
18 декабря 2020
23 декабря 2020
24 декабря 2020
25 декабря 2020
27 декабря 2020
28 декабря 2020
29 декабря 2020
30 декабря 2020
31 декабря 2020
Журнал
  • Ноябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
    20
    21
    22
    23
    24
  • Декабрь
06.03.2020
«Есть ли богема сегодня?» Интервью с культурологом Олегом Лейбовичем
История богемы насчитывает около двух веков: из первоначального бунта против буржуазного уклада жизни она превратилась в моду на нелюбовь к моде и потреблению. Происходило это постепенно.

Первоначально богема в Европе представляла собой прослойку людей околотворческих профессий, занимавших маргинальное положение в обществе и отрицавших классические поведенческие паттерны в быту и в работе. Они отстаивали свое право на свободное творчество (так, например, появился импрессионизм), практиковали свободную любовь и не обременяли себя капиталом.

228660@2x.jpg

Анри де Тулуз-Лотрек, «Мулен де ла Галетт», 1889

Анри де Тулуз-Лотрек, выхватывая самые яркие мизансцены из жизни парижской богемы, показывает их без морализаторства, 
с присущей художнику болезненной остротой наблюдений и едкой иронией.


Жизнь богемы в США складывалась иначе. Первые ее представители прибыли в Новый Свет в середине XIX века. Они также занимались творчеством, но большая их часть отдавала предпочтение журналистике и писательству: Марк Твен, к слову, причислял себя к богеме. Со временем на американской земле сформировался эксклюзивный сценарий богемной жизни. С 1872 года начал работу Богемский клуб, который проводил ежегодные встречи в Богемской роще (Монте-Рио, Калифорния). Изначально это были встречи журналистов, музыкантов, художников, но вскоре клуб расширился до предпринимателей и бизнесменов, а иногда в нем появлялись даже президенты и военные командиры. Не все были с этим согласны, но клуб в таком виде существует до сих пор. Появление представителей бизнеса и власти на этих собраниях не просто содержательно изменило, а полностью растворило в себе бунтарский дух богемы.

В XX веке богемность из удела маргиналов превратилась в модное явление. Случилось это не одномоментно, превращение катализировали глобальные процессы. Менялся социальный уклад, разрушалась модернистская вертикаль элитарного и массового, искусство шаг за шагом «пересекало границы и засыпало рвы» [1]. Глобализация и развитие капитализма привели к маркетизации буквально всего на свете. Не стал исключением и богемный образ жизни. В условиях рынка богемность редуцировалась до ритуалов и атрибутов богемности (взять хотя бы стиль в одежде boho chic). В 2000 году вышла книга «Бобо в раю», которая исследует феномен богемной буржуазии (bourgeois bohemian) — «кентавра», в котором объединяются псевдобогемные идеалы нелюбви ко всему коммерческому и популярному и буржуазное желание обладать и влиять. Эти люди покупают «не модные» очки в роговой оправе, но выкладывают за них большие деньги. При этом они хотят демонстрировать свою позицию: им важны аудитория и признание. На стадии зарождения у богемы не было цели завоевать авторитет, оказывать влияние и становиться иконой, но со временем такая необходимость появилась.

Как сегодня существует богема? Какие мутации переживает этот культурный феномен? Существует ли богемная генерация в Перми? На эти вопросы отвечает доктор исторических наук, заведующий кафедрой культурологии и философии Пермского государственного института культуры Олег Лейбович.

12.jpg

Олег Лейбович, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой культурологии и философии Пермского государственного института культуры. Сфера его научных интересов охватывает темы: антропология и история российской повседневности, социология культуры, методология гуманитарного знания.  

Автор более 280 научных публикаций и ряда книг, в том числе: «Реформа и модернизация в 1953—1964 гг.» (Пермь, 1993), «Модернизация в России: к методологии изучения современной отечественной истории» (Пермь, 1996), «В городе М» (Пермь, 2005).


Олег Леонидович, нам интересно поговорить с вами как со специалистом, который не просто разбирается в культурно-философских процессах, но и разрабатывал в свое время программу по развитию культурной политики в Перми. Чтобы разговаривать на одном языке, давайте первым делом определимся с понятием: что (кто) есть богема? 

Я старый зануда, поэтому скажу, что для существования богемы нужны определенные условия времени и места. И как еще более жесткий зануда подчеркну, что богема — историческое явление, которое возникает в такой ситуации, которой в Перми нет. Кстати, этой ситуации нет уже нигде в мире.
   
Богема возможна как некая альтернатива сложившемуся социальному и моральному порядку: назовем его для простоты викторианским. В нем действуют строжайшие нормы поведения и говорения, вошедшие вплоть и кровь среднего класса (истеблишмента). Всем известно, что, собираясь на улицу, надо надевать перчатки, что барышня не может выходить из дома одна или в сопровождении человека, который с ней не обручен, и так далее. Масса, в общем, всяких глупостей. Когда этот порядок прочен, незыблем, тогда в виде отрицания, на границах этого порядка формируется некая богема — круг людей, активно эпатирующих массовую публику. Они выворачивают нормы наизнанку. Им говорят: «Молодые люди из хороших семей не должны встречаться до брака без пригляда родителей». Те: «Извините, будем!» А самые гордые еще и добавляют: «И будем жить вместе до брака». Публика: «Ужас-ужас!» Всё, провокация состоялась.

В общем, важен порядок. И те, кто ему не соответствует, создают альтернативные формы социального общежития. Смотришь, что делают порядочные люди, и делаешь наоборот. И, естественно, напоказ. Если у тебя есть желтая кофта, ты ее напяливаешь, едешь на гастроли и там читаешь: «Я люблю смотреть, как умирают дети…» Зал кричит: «Вах!» — и аплодирует. Подытоживая, я бы сказал, что богема в России — это явление Серебряного века, а в Европе —«золотых времен», закончившихся с началом Первой мировой войны.

Получается, принадлежность к богеме определяется, в первую очередь, поведением и образом жизни, а не самоидентификацией? Если человек говорит: «Я богема», — это не означает, что он ею является?

Если человек говорит: «Я богема», — то он должен вести себя соответствующе и быть признан богемным в том кругу, в котором он вращается. Если он застегнут на все пуговицы, носит котелок, пусть и потертый, и целует дамам ручки, то, что бы он про себя ни говорил, его просто не признают. Да, конечно, у человека должно быть создано представление о собственном «я», но, повторяю, без царящего социального порядка, который кажется незыблемым и безальтернативным, это ничего не даст. 
  
Вы считаете, что богему можно рассматривать исключительно в контексте истории. А в современности можно найти черты богемности?

Социального порядка такого нет.

Но ведь определенная нормативность присутствует.

Она каучуковая. 

Разве?

Да. Она сужается и расширяется. Она очень толерантна. И, кстати, элементы той самой богемности Серебряного века вошли в социальный порядок. Сегодня нет такой устойчивости, по отношению к которой можно выстраивать богему. Выстраиваешь — и средний класс тебя тут же поглощает. 

Хорошо, с социальным порядком всё ясно. А если говорить про творческий момент? Исследователи говорят, что богемность напрямую связана с творческой деятельностью, с производством некоего творческого продукта.

Это не исследователи говорят. Это люди начала XIX века оправдывали так свое поведение. «Мы же творцы! — говорили они. — Это вы пошлые буржуа. Я гляжу на ваш пошлый буржуазный брак, на вашу пошлую буржуазную обжираловку, на вашу пошлую буржуазную смерть с похоронами — и меня тошнит. Сейчас я совершу нечто гениальное. Открою вам новые миры». Ну, с наркотиками правда — они же баловались ими — или просто с алкоголем. Большая публика в ответ: «Какой ужас! Но надо на это посмотреть, а может быть, даже купить». Это, кстати, несколько отличает богему других времен от богемы начала века, которая жила за чужой счет, но презрение к буржуазности распространяла и на презрение к деньгам. «И кроме // свежевымытой сорочки, // скажу по совести, // мне ничего не надо», — это оттуда же.

То есть явление богемной буржуазии ничего общего с богемой не имеет?

Нет. Просто культура Запада, как губка, умеет всё впитывать и преобразовывать в нечто совершенно безобидное, устоявшееся. Надели молодые люди в начале 1960-х синие рабочие штаны — да ради бога. Поначалу их не принимали, не пускали туда-сюда, а через некоторое время общество сказало: «Ничего, нормальный бизнес». И вскоре — пожалуйста, уже все ходим. В том числе буржуа. 
  
Можно ли рассчитывать на то, что в обозримом будущем начнет формироваться социальный запрос на богему?

Нет, у нас не сформировался запрос на социальный порядок. У нас нет истеблишмента — той опоры, того социального строя со строгими моральными нормами, регламентированными ритуалами, когда этикетные формы впитываются с молоком матери и десятки раз артикулируются в школе. Раз этого нет — нет оснований и для бунта. 

И вообще нет какой-либо необходимости ее создавать? Обладает ли богема, скажем так, целебной силой в обществе?

Богема — это раздражитель в том обществе, которое застыло. О нашем обществе можно говорить что угодно, но оно не застывшее, социальные процессы в нем еще не завершились, поведенческие модели еще спорят друг с другом. Можно бить детей в семье или нельзя? Нужно ли работать с девяти до шести в конторе или можно на фрилансе заниматься креативными ремеслами? Черт его знает. И это неплохо, и то хорошо. А может, то и другое — плохо? Наше общество находится в состоянии динамического неравновесия, богеме просто-напросто не от чего откалываться. 

Это только российская действительность или глобальная картина?
  
Конечно, глобальная. Что в Европе, что у нас, что в США.

Имеет ли смысл искать какую-то специфику на локальном уровне? То есть если мы найдем каких-нибудь, я сейчас фантазирую, пермских художников… 
  
…которые живут на пермском Монмартре (а это, конечно, Голованово). Они живут в этом самом Голованово, что-то пишут, ничего не продают. В бар приносят со словами: «Бармен, ты мне пива нальешь за две картинки?» И в ответ слышат: «За две не налью, потому что фигня у тебя. Три давай!» Если при этом они артикулируют какой-то непонятный нам жаргон, если ведут какой-то невиданный для нас образ жизни — коммуной живут — тогда можно согласиться. Тогда мы нашли богему, которая противостоит обывателям, пролетариям, буржуа и кому угодно. А если выяснится, что они ведут образ жизни такой же, как художники, получающие заказы и деньги, но у них только стиль немного другой, — в этом случае они часть профессии. Хороший пример на общероссийском фоне — художники- передвижники. Они противопоставляли себя академистам, но ведь зарабатывали своими картинами. Они знали, что оценка их работы — в рублях. Кстати, Бенуа их потом упрекал в том, что они слишком угождали вкусам интеллигенции с запросом на отображение действительности. 

Мне вспоминается выставка, которая проходила год или полтора назад в пермском «Музее советского наива» — выставка художников-аутсайдеров.

Помню. Я ходил туда с удовольствием.

Вот кто эти люди?

Это любители. Они во все времена существуют. Утром я инженер или токарь, зарабатываю на жизнь, у меня нормальная семья, но один-два-три часа в день или три недели в отпуске я беру в руки краски и пишу, что хочу. А потом, естественно, возвращаюсь в первоначальное состояние. Любительство и богема — это разные вещи. Любительство может быть формой терапии или самоутверждения, но оно не имеет отношения к богемному образу жизни.
  
Если мы на пермском уровне не можем найти такие группы людей, можете ли вы привести пример на уровне России?

Это было в конце советской власти, когда на самом деле был тот самый социальный порядок: буржуазности не хватало, но элементы буржуазного мещанства пронизывали все системы отношений и поведенческие правила. И тогда возник андеграунд, который базировался на идее — мы не будем выставляться в ваших академиях, не будем руководствоваться сложившимися эталонами или стандартами, мы будем писать, как хотим, показывать свои работы друг другу. Вы нас за это будете наказывать — мы будем давать пощечину вашему дурному общественному вкусу. Но с Советским Союзом это и кончилось. В Перми немножко начиналось. Я имею в виду эпоху молодых [Виталия] Кальпиди и [Владимира] Абашева. Сейчас те, кто остался, они вполне себе часть истеблишмента. 
  
То есть сейчас все по одну сторону, все в одной песочнице?

Да, все там. Могут быть расхождения во вкусах. Они, вообще, там разошлись — ругают друг друга, но это нормально. В нашей большой лодке все ругают друг друга. Гребут не очень уверенно, но ругают очень сильно. 

Получается, мы находимся в ситуации, когда огромное количество людей имитируют или как-то пытаются симулировать богемность?

Симулируют богемность, совершенно верно. Мы вообще живем в мире симулякров — так почему бы и богемность не симулировать? Это, кстати, характерно для всего мира, не только российский грех. По вечерам нормальный джентльмен из офиса переодевается в лохмотья и рыбу ловит, попивая пиво из горлышка. Хотя из горлышка — non comme il faut, non comme il faut! Он, конечно же, считает себя жутким креаклом. Или сидит себе менеджер, пока начальство не видит, в интернете и пишет: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!» Он что — богема? Он производит имитацию. Да, время имитации и симулякров. 

Имеет ли смысл оценивать эти процессы с точки зрения «хорошо-плохо»? 

Нет, конечно. Богема — это некий диагноз обществу. Если это общество, повторяю, с устойчивым буржуазным порядком, с устойчивыми моральными — именно моральными, не нравственными — скрепами, общество застывшее, мало развивающееся, вызывающее протест людей, для которых охота буржуазности является чем-то привычным и потому мерзейшим и отвратительным. И попытка создать альтернативу этой самой буржуазности, конечно же, в мире быта, в мире общения, в частном мире. Причем методами яркими, провокационными.

Интервью: Никита Клюев  

[1]: «Пересекайте границы, засыпайте рвы» (1969) — статья американского литературоведа Лесли Фидлера, хрестоматийное исследование, ставшее одной из отправных точек для понимания ситуации в искусстве.
Фидлер Л. Пересекайте границы, засыпайте рвы // Современная западная культурология: самоубийство дискурса. М., 1993 

Теги
поиск