08 декабря 2019
Сегодня
10 декабря 2019
12 декабря 2019
13 декабря 2019
14 декабря 2019
15 декабря 2019
24 декабря 2019
25 декабря 2019
27 декабря 2019
28 декабря 2019
29 декабря 2019
31 декабря 2019
03 января 2020
04 января 2020
05 января 2020
18 января 2020
23 января 2020
24 января 2020
Пресса
  • Декабрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
  • Январь
23.06.2014
Новые известия: Рубины в краю самоцветов

Один из самых качественных культурных проектов России традиционно проводится на родине Сергея Дягилева и в его честь. Нынешний смотр — восьмой по счету.

Пермский фестиваль для его организаторов — знак непреходящей российской креативности, рожденной из вечного художественного диалога традиций и новаторства. Худрук Пермского театра и руководитель фестиваля Теодор Курентзис выразился вполне определенно: раз «Дягилев доказал, что Россия была и будет самой прогрессивной страной в искусстве», то дело чести его земляков — нести то же самое знамя, поднимая его высоко. А что такое пермский фестиваль для иностранцев, давно объяснил знаменитый театральный интендант Жерар Мортье: проект «сделал Пермь заметной на карте. Когда пять лет назад, собравшись сюда, я говорил, что поехал в Пермь, мне недоуменно задавали вопросы: «Пермь? Где это?» Сейчас, когда ты говоришь в Европе о Перми, тебе отвечают: «Да, это город Дягилева, и там проходит фестиваль».

В программе этого года — мировая премьера современной оперы «Носферату», видеоарт по мотивам «Зимнего пути» Шуберта, барочный карнавал из Франции, спектакль мадридского Teatro Real «С(h)oeurs» (проект бельгийского хореографа Алана Плателя на музыку Верди и Вагнера), международный научный симпозиум «Дягилевские чтения», музыкальные концерты, лекции и видеопоказы. В финале фестивальный оркестр под управлением Курентзиса исполнит Третью симфонию Малера. А открылся проект пермской премьерой трех балетов Баланчина, в их числе — балет, никогда в России не исполнявшийся.

Обращаясь (не в первый раз) к Баланчину, театр запросил у Фонда Баланчина вечер его балетов на музыку Стравинского. В тройчатку вошли «Аполлон Мусагет», «Рубины» и «Симфония в трех движениях», название которой с музыковедческой точки зрения лучше было бы перевести как «Симфония в трех частях». Это эволюция вкусов Баланчина и Стравинского во времени: хронологический разброс создания партитур и танцев — от двадцатых до семидесятых годов прошлого века. «Аполлон» в Перми поставлен в первой авторской редакции, с прологом (рождение бога) и эпилогом (апофеоз божественного величия). Но Баланчину всегда было интересней то, что между этой «литературой» — тет-а-тет танца и музыки, свидание наедине и без посредников. Ведущие артисты труппы — Никита Четвериков (Аполлон), Инна Билаш и Наталья Домрачева (две из трех муз) стали неформальными героями балета, формально посвященного античным мифологическим персонажам, а по сути раскрывающим таинства неоклассики в музыке и хореографии. «Рубины» огорчили странным задником (огромные, текущие вниз капли, визуально отвлекающие от рисунка движений) и порадовали внятно произнесенным балетным текстом с легким налетом программной вульгарности, что правильно — настойчиво-брутальный блеск «Рубинов» у Баланчина контрастен его же торжественно мерцающим «Бриллиантам» и загадочно светящимся «Изумрудам». «Симфония» (российская премьера) дала образец композиционного мастерства позднего Баланчина. Сложный пространственный драйв активного кордебалета развивается в контексте камерной культурной стилизации. Средняя, медленная, часть балета — дуэт-виньетка. С приливами то ли европейской старинной, то ли «ориентальной» манер. По сравнению с массовым началом и густонаселенным концом — словно конфликт частного с общим.

Можно, конечно, вспомнить об «Аполлоне» как осмыслении европейской мифологии. О «Рубинах» как балетной сублимации джазовой Америки. И о «Симфонии» как концентрате впечатлений Баланчина от рок-н-ролла, спорта и пышущей здоровьем американской молодежи. Но попытки «конкретного» анализа его балетов часто кончаются конфузом. Во всяком случае, это имел в виду сам «мистер Би», когда призывал смотреть танец так, как нюхают розу — всеми фибрами. Главное у Баланчина — смесь строгой графичности и эмоционального напора, рожденного музыкой. «Все нюансы, а их сонм, уловить непросто. Танцевать Баланчина не значит вычерчивать в пространстве разные красивые линии. «Покажите нахальство», — требовал хореограф от своих артистов. Пермская труппа, уже привыкшая к Баланчину (десять его балетов в афише — не шутка), словно знала об этой фразе мэтра и приняла ее близко к сердцу. Конечно, американское балетное «нахальство» — не совсем то, что наше. В Нью-Йорке оно разбавлено иной координацией тела и более острым чувством формы, проявляющимся везде — от безупречно работающих «стальных» стоп до отчетливой ломки вертикальной оси тела и математически выверенных посылов корпуса и рук, причем посыл идет не столько от музыкальной эмоции, сколько от ритма. В случае с часто синкопирующим Стравинским, когда думать о ритме исполнителю приходится каждую секунду, это еще более очевидно. Но в рамках стиля «русский Баланчин» пермяки научились считать на сцене. И станцевали премьеру с той мерой увлеченного интереса, которая обнимается словами американского репетитора в Перми Бена Хьюза: «Ты не можешь переучить артистов после того, как их столько лет учили по-другому. Но ты в состоянии показать им другой взгляд на хореографию и музыку».

Курентзис сказал, что посещаемость Дягилевского фестиваля в этом году выросла вдвое. Это хороший задел на будущее. Ведь в Пермском театре вскоре начнется строительство второй сцены, большей по размеру, чем нынешняя. На новой площадке наконец-то поместятся большие классические балеты, которые на старую элементарно не помещаются.

Майя Крылова | Новые известия

поиск