30 ноября 2020
02 декабря 2020
17 декабря 2020
18 декабря 2020
23 декабря 2020
24 декабря 2020
25 декабря 2020
27 декабря 2020
28 декабря 2020
29 декабря 2020
30 декабря 2020
31 декабря 2020
Пресса
  • Ноябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
    20
    21
    22
    23
    24
    25
    26
    27
    28
    29
  • Декабрь
29.08.2014
Музыкальная жизнь: Рождение музыки из дыхания

Мировая премьера оперы Дмитрия Курляндского «Носферату», прошедшая на Дягилевском фестивале в Перми, сотрясла основы жанра и открыла маняще широкие горизонты новой выразительности, в которой вокал — лишь пережиток прошлого.

Радикализм Дмитрия Курляндского, одного из основателей группы «Сопротивление материала», хорошо известен в узких кругах продвинутой музыкальной общественности. Эксперименты с самой природой звука, исследование праоснов звучания, погружение на качественно иной, более глубокий уровень работы со звуком — как выражается сам автор, «выход на наноуровень» — рождают абсолютно новое понимание феномена музыки. Музыка по‑прежнему остается временнЫм искусством, структуры ее ритмически организованы и дотошно прописаны в партитуре. Причем автор изобрел и использовал целый «словарь» значков, в просторечии называемых «смайликами» — а как иначе маркировать эмоциональные состояния в обозначениях для хора? Что касается тембральных, физических характеристик звука, то здесь Курляндский совершает прорыв к новой экспрессии, новой философии самого музыкального акта.

В сущности, автор символически «отрясает с подошв своих» имманентно «музыкальные» качества звука: фиксированную звуковысотность, привычные тембральные характеристики инструментов. Его интересуют ритм и звук дыхания, звуковые проявления природы телесности, множество мельчайших биений и пульсаций, из которых соткана жизнь тела; человеческий организм, по которому мощным потоком разносится кровь — жидкость жизни, — становится сам по себе инструментом. Курляндского гораздо более занимает тишина, чем звучание; и то, что рождается из этой тишины. Именно это делает партитуру «Носферату» сокровенной, таинственной и захватывающей; 112 минут тишины, хрипов, ритмизованных вдохов и выдохов хора, вздымающихся в крещендо и утихающих, убыстряющихся, и опадающих. Согласное дыхание уникального хора MusicAeterna накладывается на разнообразные скрипы, звук пилы, тихие рокоты барабанов и скрежет резиновых шариков. Хор, подковой охватывающий зал с двух сторон, погружает слушателей в пространственно-звуковой континуум, эдакий «звуковой котел», в котором переклички, антифоны вздохов и выдохов складываются в подвижную, изменчивую, гибкую паутину звуковых связей, в симфонию шорохов. В изобилии представлены: всхлипы, бурное дыхание, пришепетывание, удушливые хрипы, одышка — весь спектр физиологических звуков, которые способна издать гортань человека. Внезапно выясняется, что в этих звуках таятся залежи выразительности.

Курляндский искусно переводит эзотерический опыт слышания с микроуровня тела — на макроуровень полноценной театральной постановки. И человек вновь оказывается мерой всех вещей; и в эстетическом смысле, и в философском.

То, что возникло на пермской сцене — не опера в традиционном понимании. Скорее — музыкально-поэтический и пластический перформанс; невероятно креативный, дышащий темной суггестивной силой, будящий мысль и воображение. Темы умирания, болезни, смерти, тления доминируют в нем, формируя спектр «темных» образов. Нисхождение в мрачные области загробного царства Персефоны (София Хилл), где совершается ее свадьба / похороны с Носферату — таков, вкратце, сюжет трагедии, по лаконизму и цельности образов соперничающей с античными образцами.

Носферату (его партию весьма впечатляюще исполнил Тасос Димас) лишь по внешним признакам родственен персонажу старого немого фильма Мурнау «Ноосферату», на самом деле он — перверсия Аида, царя загробного царства в античной мифологии. Да, внешне Носферату выведен, как типичный вампир. Набеленное, словно присыпанное мелом лицо, красные глаза, разверстый алый рот, всю дорогу силящийся произнести хоть что‑то — но из гортани вылетают лишь хриплые бессвязные звуки и затрудненное дыхание. Тело Носферату корчится в адских муках, сотрясается в конвульсиях; он ежесекундно умирает — и никак не может умереть. У ног Носферату лежит стреноженная балерина в белой тюнике — символ будущей жертвы Персефоны, символ плененной красоты.

Спектакль поставили и сочинили четыре грека. Дирижер, худрук театра и фестиваля Теодор Курентзис безраздельно властвовал над хором и оркестром MusicAeterna. Теодорос Терзопулос, специалист по античному театру, создал, по обыкновению, замедленный театр-ритуал, вне времени, вне истории, в котором странные фантасмагорические образы, персонажи-тени окружены тьмой, а статуарность фигур Корифея (чеканный говор Аллы Демидовой) и Трех Грай (экстремальный вокал Наталии Пшеничниковой) подчеркнута зловещими пластическими этюдами кордебалета и «парным конферансом» Персефоны и Носферату, тела которых в конце концов сплетаются в пароксизме страсти / смерти.

Знаменитый художник Яннис Кунеллис, основатель стиля «Arte Povera» — «бедное искусство»(кстати, это направление стало избыточно известно в Перми после проведения Маратом Гельманом нашумевшей выставки «Бедное искусство» в Музее современного искусства Permm), создал лаконичное оформление, в котором доминирует черный цвет. Три картины — три смены декораций — три переключения. В первой — ряды дощатых гробов над сценой. Во второй картине с колосников спускаются гирлянды острых, устрашающих ножей; в третьей — разноцветные томики книг нанизаны на бечевки, словно бусы. В финале сцена раскрывается в глубину: множество темных одежд, слепленных в комья, покрывает всю плоскость «задника».

Четвертый грек в постановочном ансамбле — либреттист оперы, Димитрис Яламас, поэт и философ, многие годы живущий в Москве; давнишний друг Курентзиса. В своем либретто он обращается к множеству документальных списков. Спектакль открывается монотонным перечислением на латинском состава крови: «Эритроциты, лейкоциты, тромбоциты…» Далее следуют списки болезней, ядовитых и лекарственных трав, рецепты от малокровия, которые декламирует Персефона…. Яламас работает с архетипами, с бессознательным, с полуосознанными гештальтами, создавая сюрреалистические ландшафты смерти, некие маршруты. Как пишет он сам, «кровеносная система человека предстает символическим лабиринтом».

Что же до зрелища в целом, то… первым на ум приходит слово «экспрессионизм». В том самом, первичном смысле: «стиль экспрессионизм», что возник перед Второй мировой войной — Отто Дикс, гравюры Кокошки. Изломанные линии тел, эстетское любование смертью и тлением, демонический антураж, страсть к черному, темный колорит и загробная тематика — генезис явно просматривался; декадентские спектакли, что шли в ночных клубах Петербурга, в 10‑х годах ХХ века — аккурат перед началом Первой мировой войны. Приведенная историческая рифма неслучайна. Вновь настала эпоха предчувствий; смена вех; слом парадигмы; все это происходит в начале каждого века — и наш ХХI век не стал исключением.

Искусство прозревает грядущее. Оно пронзает пелену времени, ловит эманации будущего — и схлопывает их в ловушку театрального спектакля, сценического образа, романа. В этом смысле «Носферату» — спектакль, несомненно, провидческий. И дело не в экспериментах со звуком и формой подачи. Дело в том, что театр со времен Эсхила резонирует с социумом, с настроениями в обществе. И сейчас театр-ритуал Терзопулоса, архаичный театр на ультраавангардном материале, очень точно отразил разлитое в обществе ощущение тревоги, обреченности, безысходности. Похоже, мир ведут на заклание, как Персефону — в Аид. И в этом смысле «рождение трагедии из духа музыки» знаменует наш общий цивилизационный закат; как говорится, in mass.

 Гюляра Садых-заде | Музыкальная жизнь

поиск