15 декабря 2019
Сегодня
24 декабря 2019
25 декабря 2019
27 декабря 2019
28 декабря 2019
29 декабря 2019
31 декабря 2019
03 января 2020
04 января 2020
05 января 2020
18 января 2020
23 января 2020
24 января 2020
Пресса
  • Декабрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
  • Январь
26.05.2015
КоммерсантЪ: Аттракцион неслыханной редкости

Сенсацией проходящего в Перми Дягилевского фестиваля стали мировые премьеры сценических версий двух редкостных произведений Шостаковича — ненаписанной оперы "Оранго", к которой соавторы успели создать только одноактный пролог, и несуществующего балета "Условно убитый", который составлен из номеров музыкально-циркового ревю, шедшего в Ленинграде в 1931 году. 

Сценическую реинкарнацию забытых раритетов инспирировала Ирина Шостакович — именно вдова композитора обратила внимание Теодора Курентзиса на канувшие было в Лету работы молодого, еще не пуганого Шостаковича. Опера "Оранго", заказанная Большим театром к 15-летию советской власти, написана так и не была. Пока либреттисты Александр Старчаков и Алексей Толстой разрабатывали сложносочиненный сюжет про человека-обезьяну, которого родила самка орангутанга, оплодотворенная сперматозоидами специалиста по евгенике, сама тема искусственного усовершенствования человеческой породы была признана вредной и ошибочной. Законченным оказался лишь пролог к "Оранго", в котором продукт западного эксперимента представляют в варьете советской публике. А вот "Условно убитый" просуществовал целых два месяца 1931 года в виде эстрадно-циркового ревю с участием Леонида Утесова и Клавдии Шульженко. В это время уже набрал силу Осоавиахим, и эстрадники весело развивали тему тотальной защиты населения от будущих газовых атак враждебных государств, окруживших СССР со всех сторон. 40 номеров к этому представлению азартный Шостакович проиграл в преферанс директору варьете. И написал их так блистательно, что после естественной смерти "Условно убитого" внедрял их в разные свои произведения — от оперы "Леди Макбет Мценского уезда" до балета "Светлый ручей".

Оба произведения были обнаружены в архивах Музея имени Глинки историком Ольгой Дигонской лет десять назад, собраны по крупицам из разрозненных листков и с благословения Ирины Шостакович оркестрованы музыковедом Джерардом Макберни. Тему веселой музыки в нелегких обстоятельствах или легких жанров в симфоническом объеме в Перми реализовал музыкальный руководитель и дирижер театра Теодор Курентзис, постановщиком и оперы, и балета стал балетный худрук Алексей Мирошниченко.

Либретто к "Условно убитому" хореограф Мирошниченко сочинил практически на голом месте (от ревю остались только имена трех действующих лиц). Оно многообещающе гротесковое: с городским бытом, ресторанным раем, адским загулом и сценой осоавиахимовских учений, идущей без музыки,— под текст подлинных, 1930-х годов, руководств по самообороне. Спектакль же мил и незатейлив, как кино "Веселые ребята". Сцена, вроде бы вознесенная над бытом живописными задниками сценографа Войтенко, который перевел в плоскость конструкции Александры Экстер конца 1920-х годов, служит площадкой для детских стилизаторских игр в благостный соцреализм 1930-х с вкраплением ильфо-петровского колорита. "Вкусные" костюмы Татьяны Ногиновой представляют разные слои советского населения, и постановщик Мирошниченко с наслаждением выстраивает подробные мизансцены, убедительно раскрывая тезис "Жить стало лучше, жить стало веселее". Молодые мамы катят в колясках младенцев, милиционеры отечески опекают жителей, милейшие хулиганы обаятельно воруют, героиня, продавщица мороженого Маша Фунтикова (Наталья де Фробервиль-Домрачева), танцует прелестные классические дуэты со всеми своими партнерами — от пьющего военрука Бейбуржуева (Сергей Мершин) до привидевшегося ей женообразного ангела (Герман Стариков).

И даже потенциально зловещая сцена тотальных учений, звучащая сегодня весьма актуально, обращается в развеселый капустник. Под текст о "капиталистическом окружении" и "массовой оборонной организации трудящихся" военрук Бейбуржуев развлекает сидящих на полу "условно убитых" то разнообразными корчами (иллюстрируя отравление газом), то выразительной жестикуляцией (ввинчивая трубку противогаза в отверстие коробки или нецензурно грозя империалистам). Классическая хореография спектакля ласкает глаз своей безмятежной академичностью, неклассическая — успокаивает устойчивым дежавю. Многофигурная композиция "адского" наваждения (Pas de sept) любовно пародирует фокинскую "Шопениану". Массовые марши адаптируют танцы машин и физкультурные парады в духе ансамбля Моисеева, разбивая их элементами старобалетной тарантеллы. Вневременной нарядно-театральный мир надежно изолирован от настоящего, современного — и эстетически, и концептуально. Похоже, знаменитая фраза Станиславского "Сегодня Россия слишком серьезная страна для гротеска", сказанная им еще в конце 1920-х, стала для постановщика Мирошниченко практическим руководством.

"Оранго" в теории (и в пермской версии это было слышно в музыке пролога) — приключенческий трагифарс для варьете в азартно монтажном музыкальном стиле, нетривиальной инструментовке и лихой номерной структуре. Блестящий сюжет про пафос научного эксперимента, мечты о переделке человечества, про войну, любовь, про новую Россию, старый Запад и победную насмешку над комическими попытками (по сюжету их делает мировой империализм) "управлять штурвалом жизни обезьяньими руками", как водится у Шостаковича,— сочинение-загадка: то ли опера-карикатура, то ли праздничная буффонада. "Условно убитый", в свою очередь, фантасмагория о народном противостоянии врагу с тем же кукишем за пазухой, который мы то ли слышим в шаржированной музыкальной лексике, то ли в нее вчитываем. Вместе они составили диптих, соединенный больше декоративным и музыкальным обаянием, чем общим смыслом.

Звучавшие в мире всего несколько раз и казавшиеся неокончательными фрагменты Курентзис слепил аккуратной исполнительской манерой не без живописности. И музыку, оставленную родителем-композитором как ребенка в младенчестве, подросшую без автора до состояния благообразного опуса и с шиком разодетую, стало не узнать.

Ясно слышно, что "Оранго" — гомерически веселая, жутковатая, музыкально рельефная и загадочно кокетливая вещь. Это мог бы быть упоительный проект, скажем, неоконсервативных композиторских сил, такой, что не оторваться. Но пока на месте несуществующей оперы стоит музыкально прилаженный балет. И если абсурдистский поставангард начала 1930-х с джазом, симфонической кадрилью, тонко военизированным Adagio, бетховенским зачином, глинкинским финалом в узнаваемо лаконичном и саркастическом письме Шостаковича представлен на сцене идиллической классикой с элементами физкультпарадов, то в музыкальном решении Курентзиса царит почти конструктивистская ясность с налетом разнообразного — то энергичного, то мечтательного — романтизма. Музыкальный костюм спектакля весь с иголочки, швы обработали, складки прогладили, все встряхнули и повесили на плечики.

Одновременно из "Оранго" исчез призрак многозначности — вещь звучит музыкальной шуткой, ловким стилистическим аттракционом. А солисты не только чудесно поют крошечные ариозо (Надежда Павлова в роли Сюзанны добавляет буффонаде уместно моцартовских интонаций), но еще и смело играют. И вот Оранго уже не пугающий символический образ, а сам по себе очаровательный трюк — оперный певец, который по-обезьяньи скачет по сцене и даже ходит по ней колесом (роскошная роль Павла Реймана). Признаться, в таком снижении жанра есть что-то страшно милое. Ждешь хора — он танцует или делает зарядку, ищешь горький привкус и объем — встречаешь радостный плакат. Ждешь булгаковщины, ассоциативных рядов, нашествия призраков и теней инженера Гарина, человека-амфибии — а получаешь человекообразную обезьяну на оперной сцене. Весьма, кстати, органично для специфического чувства юмора Шостаковича. Отложенная ухмылка мастера адресована, кажется, простодушию.

Татьяна Кузнецова | КоммерсантЪ

поиск