30 ноября 2020
02 декабря 2020
17 декабря 2020
18 декабря 2020
23 декабря 2020
24 декабря 2020
25 декабря 2020
27 декабря 2020
28 декабря 2020
29 декабря 2020
30 декабря 2020
31 декабря 2020
Пресса
  • Ноябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
    20
    21
    22
    23
    24
    25
    26
    27
    28
    29
  • Декабрь
11.05.2017
Театр.: Руки холодны

В Пермской опере вышла “Богема” Пуччини в постановке Филиппа Химмельмана, за дирижерским пультом – Теодор Курентзис. Побывавший на премьере корреспондент Театра. считает, что на самом деле дирижер и режиссер делали два разных спектакля: Курентзис –  о хрупкости и беззащитности молодых талантов, Химмельман – о группе ни на что не годных бездельников.

Премьере «Богемы» предшествовал вирусный шторм, масштабу которого, кажется, поразились даже его создатели. Простая идея, призванная заманить на премьеру пермяков — все желающие могли сделать собственную версию афиши спектакля и запостить его в фейсбуке с соответствующим хэштегом — быстро вышла за пределы пермского, а затем и русскоязычного сообщества. Афиш таких в результате было создано более 50 тысяч, и среди них можно найти что и кого угодно — композиторов Раннева и Невского, пермских пацанов, Кадырова с конем. Среди афиш даже устроили конкурс, а победившие варианты показывали на маленькой выставке в Доме Городской Культуры. Сопровождать свои спектакли приятной шумихой Пермская опера учится с какой-то поразительной скоростью. С прошлой осени, например, в городе работает бесплатная Лаборатория современного зрителя, участников которой аккуратно готовят к каждой большой премьере — пускают на репетиции, устраивают мастер-классы. По случаю новой «Богемы», действие которой перенесено в шестидесятые, участники, помимо прочего, слушали лекции про европейское кино 60-х, учились делать прически в соответствующем духе, а после премьеры шли на вечеринку с психоделом.

Кажется, даже и сам режиссер «Богемы» Филипп Химмельман отнесся к собственной идее не так обстоятельно. Да, действие перенесено в Париж 1960-х, но никакой нарочитости в этом нет. Герои не слушают Doors на виниле, не обставляют мансарду яркими пластиковыми стульями и не пробуют LSD — хотя и дуют косяки весь первый акт и довольно неприлично ржут. Мими (Зарина Абаева) не обшивает джинсы пайетками и не ходит в майке All you need is love, напротив, выглядит нарочито немодно и кутается в какую-то бабушкину темно-вишневую шаль. Впрочем, массовка, одежду для которой собирали по европейским секонд-хендам, выглядит по-хорошему пестро, и сами герои неотличимы от своих прототипов с фотографий сорбоннских событий, хотя для современного зрителя они выглядят вполне буржуазно. В своих пиджачках они не слишком выделялись бы и в нынешнем условном «Жан-Жаке», особенно если учесть, что Рудольф (Давиде Джусти) очень похож на блогера Варламова, а Шонар (Эдвин Кроссли-Мерсер) — вылитый продюсер Бояков. Ярче всех выглядит Мюзетт (Надежда Павлова), нахальная девица в расклешенных штанах и цветастой жилетке, но и она ударяет больше по шопингу, чем по Системе. Это не оптимисты, а реалисты, требовать невозможного они не собираются.

Кажется, что придуманные шестидесятые вообще не слишком на них влияют. Да, в начале второго акта на сцену вываливается студенческая демонстрация, но герои в ней не участвуют, они ее почти не замечают. Пафос протеста словно обходит их стороной, их мансарда не кажется принадлежащей 1968-му году, это вневременное облупившееся съемное жилье с нелепым торшером и потекшим рукомойником, пусть даже на стене и висит знаменитая листовка того времени «Travailler maintenant c’est travailler avec un pistolet dans le dos» («Работать сейчас — это работать с пистолетом, приставленным к спине»), дальняя родственница хвостенковского «Пускай работает рабочий». И самый яркий образ постановки — это не демонстрация, а очень зло придуманный продавец игрушек Парпиньоль (Сергей Власов), перекошенный ветеран в галифе пузырями, Фирс, забытый на празднике 9 мая, которого травит толпа нарядно одетых детей.

Если вчитаться в программные интервью Теодора Курентзиса и Филиппа Химмельмана, окажется, что они ставили разные спектакли. У Курентзиса «Богема» — это воспоминание о собственной молодости: «это самое сладкое и нежное ощущение, когда видишь себя 20 лет назад, полным надежды или безнадежности. <…> musicAeterna — это богемный оркестр. Мы любим играть эту оперу, потому что чувствуем ее изнутри. Многие музыканты так же жили в одном доме, на моих глазах разворачивались истории, похожие на те, что показаны в опере. Богема беззащитна, я всю жизнь это наблюдаю. <…> Это история про хрупких людей, создающих хрупкую красоту».

У Химмельмана же богема — это бездарные и самодовольные бестолочи, неспособные принять ни одного серьезного решения. Рудольф не может не то что спасти возлюбленную, но даже согреть ей руки. Он и его друзья — просто маменькины сынки, бедность которых — поза, им просто «нравится чувствовать себя бедными, потому что они знают, что им в любой момент помогут родственники». К контркультурному протесту Химмельман тоже не питает особенных чувств, и потому к третьему акту от него остается только какая-то затоваренная бочкотара. Эта богема «бесполезна и безответственна», и, уж конечно, герои едва ли талантливы как художники — «они получают внутреннее удовлетворение, причисляя себя к артистам, которые ведут себя как независимые гении. Кем, конечно, не являются». Их бедность так же выдумана, как и воображаемый пистолет, приставленный к спине, неудивительно, что их так раздражает Мими, чья бедность — неоспоримый факт. Именно поэтому они тихо снобируют ее в первом акте, избегают в третьем и своим осознанным бездействием дают ей погибнуть в финале. Четыре великовозрастных кидалта убили белошвейку, добродушную Свету из Иваново — вот о чем «Богема» Химмельмана.

Это внутреннее соревнование идей волей-неволей влияет на постановку. Нежную и ностальгическую эмоцию Курентзиса трудно передать в бравурных массовых сценах, по-настоящему она становится слышна в дуэтах и сольных ариях. Именно там оркестр словно бы начинает дышать по-другому, паузы становятся все мягче и продолжительней, пианиссимо Зарины Абаевой истончается в воздухе, а в голосе Рудольфа прорезается отчаяние, на которое этот нерешительный бездельник вроде бы неспособен. Но, как ни старается музыка в финале убедить нас, что парни прозрели, а смерть заставила их задуматься, безжалостный режиссер заставляет всю компанию молча повернуться к жертве спиной, и этим погребальным стоп-кадром припечатывает всю нежность, горечь и ностальгию «Богемы» Курентзиса (да и Пуччини), словно бабочку молотком.

Богем так много на земле и разных судеб, и «Богема» в Париже 1960-х — не единственная из ярких идей. Заманчиво представить себе «Богему» в Западном Берлине 1970-х, ашраме Махариши, Бразилии времен Os Mutantes. В декорациях «Бродячей собаки», Пушкинской, 10, сквота на Фурманном. Лично я голосую за «Богему» в гостях у московских концептуалистов. Рудольф-Пригов жжет в камине ранние стихи, Коллен-Гройс дописывает первый драфт «Gesamtkunstwerk Stalin», Марсель-Монастырский придумывает объект «Дышу и слышу». Весь второй акт проходит на очередном выезде «Коллективных действий». И над сценой реет ярко-красный транспарант «Меня зовут Мими, я ни на что не жалуюсь и мне все нравится, несмотря на то, что я здесь никогда не была и ничего не знаю об этих местах».

Алексей Мунипов | Театр.

поиск