17 сентября 2019
Сегодня
18 сентября 2019
19 сентября 2019
21 сентября 2019
22 сентября 2019
24 сентября 2019
25 сентября 2019
26 сентября 2019
29 сентября 2019
05 октября 2019
06 октября 2019
09 октября 2019
10 октября 2019
11 октября 2019
12 октября 2019
13 октября 2019
17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
Пресса
  • Сентябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
  • Октябрь
14.05.2017
Belcanto: В Перми поставили «Богему» Пуччини

Дирижер Теодор Курентзис и режиссер Филипп Химмельман поставили в Пермском театре оперы и балета им. П.И. Чайковского оперу Джакомо Пуччини «Богема».

Ещё в начале прошлого века богема была важным общественным явлением. В наши дни она исчезла, и то, что сейчас подразумевают под этим словом, значительно отличается от изображённого в романе Анри Мюрже или произведении Джакомо Пуччини. Однако успеху одноименной оперы путаница в терминах нисколько не мешает. Неважно, что во многих постановках корпулентные певцы зрелого возраста мало похожи на молодых и вечно голодных парижан XIX века и еще менее напоминают больных чахоткой. Да и Париж тех времен совсем не похож на современный: нет мансард, где ютились художники, и в кафе больше не встретишь ни одного непризнанного гения. Впрочем, стиль ретро придает «Богеме» какую-то особенную прелесть: она воспринимается как памятник эпохи.

Эта опера похожа и на рождественский стеклянный шар: если игрушку хорошенько встряхнуть, внутри закружатся блестящие снежинки. Такое «взбалтывание» произвели в Пермском театре. Причем, снег начал падать не только в самом спектакле, но и на улицах города. Новую постановку создали совместно с Фестшпильхаусом Баден-Бадена. Международная команда во главе с режиссером Филиппом Химмельманом и дирижером Теодором Курентзисом решила, что действие нужно перенести из 30-х годов XIX века в 60-е XX столетия.

Представители богемы переместились во времени, но не в пространстве: они оказались в Париже накануне студенческой революции. Герои Химмельмана живут в мансарде и, как и в оригинале, пойдут встречать Рождество в кафе. Любовная история в опере ушла на второй план, а на первый вышла жизнь молодых людей с радостями и страданиями, творчеством и работой, мечтами и реальностью.

Мансарда, выполненная художником-постановщиком Раймондом Бауэром, вовсе и не похожа на мансарду. Скорее, эта комната с теплым светом напоминает детскую: отклеивающиеся обои – голубое небо с облачками; простая мебель – обстановку игрушечного домика; листы бумаги, прикрепленные кнопками, – каракули юных авторов. Да и обитатели этого пространства не упускают возможности окунуться в ребячество. То они мутузят друг друга цветными подушками, то в шутку обманывают хозяина их жилища, то разыгрывают фарсовый поединок со стульями, а могут и поделиться чем-то сокровенным с плюшевым зверем. Они живут игрой. Вдохновение не всегда посещает их тесную каморку, но художники не отчаиваются: если станет совсем плохо они пойдут кутить или опять совершат какую-нибудь шалость.

Дирижер Теодор Курентзис героев Пуччини воспринимает как людей из собственной жизни. Обращение к «Богеме» – ностальгия музыканта по юности и бунтарству. Однако воспоминания у Курентзиса не пожелтевшие и помятые, как постер с афиши новой постановки, а настолько ясные и живые, что кажется, он до сих пор не потерял связь с тем временем. Партитура Пуччини звучит у него не как опера позапрошлого века, а как модный мюзикл 60-х: с драйвом «Вестсайдской истории» Бернстайна и песенной нежностью «Шербурских зонтиков» Леграна.

Пермская версия «Богемы» так ладно скроена, что при смене состава солистов не меняется качество постановки. Более того, каждый новый участник может привнести что-то свое, и целостность спектакля не нарушится.

В премьерном составе бушевали итальянские страсти. Высокий темп внутри действия задавал богемный квартет художников. Бас-баритон Эдвин Кроссли-Мерсер (Шонар) значительно отличался от этой великолепной четверки: он, помимо того, что пел, выделывал всякие кульбиты и танцевал. В харизматичности не уступал и Давиде Джусти (Рудольф). Его герой – с копной волос, как у мексиканца Вильясона, и дымным косячком в зубах – привлекал актёрской и вокальной естественностью. К тому же, голос певца идеально подходил для этой партии. Бархатистость и теплота тембра низкого и среднего регистров сочеталась с абсолютно свободными и невесомыми верхами.

На фоне пылкого Рудольфа контрастно смотрелась Мими – Зарина Абаева. Актерски они не воспринимались как пара, зато вокально монтировались вполне. По сравнению с четвёркой друзей в одежде по последней моде (художник по костюмам Кати Маурер), героиня в строгой юбке и бабушкиной алой шали казалась доброй воспитательницей детского сада. Внешнее несоответствие компенсировалось музыкальностью Мими. Ее первая ария начиналась как-то застенчиво и тихо, но потом мягко накатывающий оркестр обнажил ее внутренний огонь. Такой же, как в голосе у Джусти.

Рудольф оказался центральной фигурой спектакля. Он здесь поэт и раздолбай, добродушен, но эгоистичен, страстен, но безволен. Его любовь к Мими продлилась недолго. В высоком мире творческих личностей нет места таким мелочам, как болезнь или даже смерть. И в теплой мансарде невозможен холод и снег, поэтому Рудольф оставляет возлюбленную умирать вне своего уютного мирка. Правда, и сам уходит в никуда со всеми остальными героями.

В другом составе исполнителей акцент, наоборот, сделали на Мими. Болезненная хрупкость сопрано Симоны Михай стала основой рисунка всего спектакля. В звучании оркестра появилось больше воздуха, дышащих пауз и меланхоличности, а у четверки друзей пропал дух бесшабашности. Рудольф у Леонарда Капальбо был не так импозантен, как у Джусти, но подкупал лиричностью. Герои вызвали сочувствие, потому что казались по-детски беспомощными.

Но Мими обладала еще и скрытой силой: с каким неистовством зазвучал ее миниатюрный голос в третьем действии, как смело она отстаивала свою любовь. Контрастно получилась последняя сцена героини, где все вокруг замерло: оркестр словно застыл, а сопрановая линия истончилась до предела.

Курентзис раскачивал оркестр «MusicAeterna», как огромный маятник. В одной крайней точке инструменты гремели на все четыре forte, а в другой - зависали на все четыре piano. Середины не дано, но это вполне оправдано, ведь у Пуччини нет нейтральной музыки. Хористы еле-еле поспевали за третьей космической скоростью маэстро, зато солисты пели с дирижером один на один. Каждую ноту Курентзис показывал чуть ли не в голос, а уж произносимые им (параллельно с артистами) слова можно было услышать с самых дальних рядов.

В версии Химмельмана «Богема» — произведение жестокое, а герои могли бы жить и в наши дни. История у режиссера получилась не о художниках и творчестве, а об инфантильности и бездействии, о том, что выдуманный мир интереснее реальности. Как бы герои не прятались в своих мечтах и фантазиях, встречи с настоящей жизнью им не удастся избежать.

Да и чем, собственно, персонажи спектакля отличаются от современных диванных активистов? Все они предпочитают существовать в виртуальном пространстве. И неважно, занимаются ли они искусством или пишут длиннющие посты в социальных сетях. Трагедия героев Химмельмана в том, что студенческая революция не перевернула мир, наоборот, молодым людям пришлось подстроиться к новым условиям и повзрослеть.

Ирина Севастьянова | Belcanto

поиск