17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
  • Ноябрь
03.09.2013
Питер Селларс: Это будет нечто такое, чего вы никогда не видели — я сам никогда прежде такого не видел

Великий американский режиссёр прибыл в Пермь, чтобы поставить оперу великого английского композитора XVII века Генри Пёрселла «Королева индейцев». Это будет второй совместный проект Селларса с Теодором Курентзисом после оперного диптиха «Иоланта/Персефона» Чайковского и Стравинского, который был представлен в Мадриде в 2012 году. В центре сюжета оперы — судьба вымышленной принцессы одного из индейских народов Центральной Америки, в душе которой борются любовь к завоевателю и верность своему народу.


Фото: Антон Завьялов

— Как вы восприняли идею поехать поработать вглубь России, в какую-то никому не известную Пермь?

— О Перми знают все! Все говорят о ней как о некоем культурном феномене. Мы, конечно, знаем большие театры в Москве и Санкт-Петербурге, но все говорят о Перми как о некоей альтернативе им. Здесь иная атмосфера, иной дух, другая энергия.

Мне это знакомо: я американец, а в Америке тоже есть большие проекты в Нью-Йорке, но в них нет духа инновации. Новое рождается в небольших городах, там, где масштабы событий и явлений соразмерны человеку, где по-прежнему существует человеческое общение. И это не вопрос политики, не вопрос заинтересованности властей, это проистекает из другого жизненного уклада.

 — Каковы ваши впечатления от Перми?

 — Эта история началась, когда в прошлом году я познакомился с Теодором Курентзисом ради совместной работы над постановкой «Иоланты» Чайковского и «Персефоны» Стравинского в Мадриде. Для меня это стало глубоким потрясением: я никогда в жизни не работал ни с кем, похожим на Теодора. Он абсолютно уникален! Это по-настоящему вдохновенный художник.

И тут оказывается, что он знает «Королеву индейцев» Пёрселла. А я этой оперой буквально одержим! Уже 20 лет! Я мечтал создать новую версию этой оперы, потому что в том виде, в котором она существовала до сих пор, её ставить невозможно. И тут посреди репетиции «Иоланты» Теодор спрашивает: «А вы знаете «Королеву индейцев»?

 — Прямо посреди «Иоланты»?

 — Да! Конечно, я знал «Королеву индейцев». И он говорит: «А поехали ставить «Королеву индейцев» в Пермь!»

У меня есть друзья  — специалисты по русской культуре, и все они сказали в один голос: «О! Пермь! Это нечто совершенно особенное». Все тут же вспоминали, что в этом городе знаменитая балетная труппа. Всё это меня очень воодушевило, и я приехал.

Всю неделю, что я нахожусь в этом городе, меня не покидает ощущение, что он... слегка поношенный. Но в самом хорошем, человеческом смысле! У этого города  — приятная текстура, которая адаптирована к человеку, которую приятно трогать и ощущать. Он очень, очень человечный. В нём, может быть, нет шедевров архитектуры, но есть особая мягкость, которая рождает очень личные, очень нежные чувства. Здесь неуместен пафос, какие-то официальные речи, громкие заявления... Всё очень сдержанно, соразмерно человеку. И мне это безумно нравится.

Но, увы! Мне пока не удалось отойти от театра более чем на пять кварталов.

 — Но вы ведь были в нашей художественной галерее...

 — О да! Я провёл немало времени наедине с Христом в темнице. Это был для меня непередаваемый духовный опыт, и вы увидите результат в нашей постановке.

 — Для пермской публики это будет ещё тот сюрприз...

 — Для меня и для Теодора это тоже сюрприз. Мы создаём нечто, полное сюрпризов. Мы никогда ничего подобного не делали  — никто ничего подобного не делал. Да и сама опера  — сплошной сюрприз.

Вы ведь знаете, в Британии в XVII веке театр был запрещён на несколько десятилетий, во времена Кромвеля все театры были закрыты. Даже церковная музыка была под запретом  — времена были предельно пуританские. Генри Пёрселл был подростком, когда стал свидетелем возрождения церковной музыки. И когда театр вернулся после десятилетий запрета, он взорвался дикой энергией, которая копилась под гнётом. Британский театр того времени  — это экстремальное зрелище, это дикая смесь визуального искусства, танца, поэзии, музыки. Но, в отличие от авангарда ХХ века, это не просто смесь разных жанров, как в каком-нибудь супе: в британском театре XVII века все ингредиенты подаются отдельно. Эти спектакли дают попробовать всего по чуть-чуть, но каждый ингредиент  — в чистом виде. Это салат, а не суп — вы можете попробовать каждый кусочек отдельно, а вместе они дают очень яркий, очень контрастный вкус.

Сотрудничество всех артистов и художников, вовлечённых в такой проект, создаёт особое напряжение. Хотя, конечно, все слушаются дирижёра, потому что музыка  — это главное. Именно музыка  — проводник, который приводит эту историю к нам из иного мира. Нам понадобится богатое воображение и умение быть свободным: ведь речь в этой опере идёт об ином мире.

Америка была для европейцев новым миром, полным неизвестного, а неизвестное заполнялось воображением. Так что сам материал  — очень радикальный. Здесь без сюрпризов никак.

 — Уже известно, что вы изменили и либретто, и даже музыку... Почему и как?

 — Пёрселл умер во время написания «Королевы индейцев» и не успел её закончить. Есть всего лишь около часа музыки, написанной Генри Пёрселлом. После его смерти его брат Дэниел пытался дописать оперу, но — увы — он был не столь талантливым композитором. К тому же в качестве либретто Пёрселл использовал текст, который он, конечно, адаптировал, но текст сам по себе очень несовершенен, и Пёрселл всех его недостатков не исправил. Неудивительно, что он умер в разгар работы над таким проектом  — ведь он ставил перед собой порой недостижимые цели. Если посмотреть на «Королеву индейцев» с этой точки зрения, то это что-то вроде «Реквиема» Моцарта.

Ту «Королеву индейцев», которая сейчас существует, поставить невозможно, потому что в ней нет смысла. Пёрселл написал несколько прекрасных сцен, но огромное количество сцен написано уже не им. До этого Пёрселл написал «Короля Артура» и «Королеву фей»  — очень сложные произведения, и «Королева индейцев» стремилась быть такой же, но это движение было прервано смертью композитора. Поэтому я захотел создать произведение, которое было бы написано полностью Генри Пёрселлом и могло бы стать его «лебединой песней».

Я включил в оперу хоровую музыку из начального периода творчества Пёрселла. Теодор сказал, что у него работает очень хороший хор, и мы решили, что в опере должно быть больше хоровой музыки, а у Пёрселла она потрясающая, она рождает сильнейшие эмоции. Получилось, что в нашей опере хоры, написанные Пёрселлом-юношей, находятся рядом с последней музыкой, написанной им в жизни. Так что в нашей «Королеве индейцев» — вся жизнь Пёрселла.

Он написал также три сотни песен для театра, но они никогда не исполнялись в театральном контексте, потому что пьесы, для которых они были написаны, практически не ставятся. Я спас несколько таких песен, я вернул их в театр. Многие из них весьма популярны в концертном исполнении, но Пёрселл писал их не для концертов, а для те­атра. Они должны быть частью сюжета, частью представления. Я взял несколько самых знаменитых песен Пёрселла, вернул их в театральный контекст, и эти песни стали звучать абсолютно иначе. Например, Music for a While («Музыка ненадолго»)  — прекрасная, прекрасная мелодия! Наши певцы её обожают и постоянно напевают. У нас она будет звучать среди змей, которые падают, падают, падают с деревьев. Когда певцы это узнали, они сказали: «Что? Змеи?!» Но дело в том, что изначально Пёрселл написал эту песню не для концертного исполнения, а для спектакля «Эдип-Царь», а я поместил её в лес в стране индейцев майя, где змеи падают с деревьев. И музыка в этом контексте получила смысл.

Что касается либретто, то для него мы взяли книгу, написанную в 1980-х годах женщиной из Никарагуа Росарио Агилар. Вы помните? Мы все были в те годы солидарны с народом Никарагуа! Мы следили за событиями в этой стране, читали сообщения, смотрели новости по телевизору... Когда я в 1985 году прочитал книгу Росарио Агилар The Lost Chronicles of Terra Firma, я почувствовал, что это одна из лучших книг, которую мне довелось читать. Она заставила меня в то время задуматься о «Королеве индейцев».

 — То есть ещё в 1980-е годы, когда вы впервые прочитали книгу Росарио Агилар, вы задумались о «Королеве индейцев»? Вам повезло: есть возможность воплотить давнюю мечту!

 — Вот именно! Весь этот проект  — сплошная «сбыча мечт»!

Наш спектакль сосредоточен на женских судьбах. Обычно истории про конкисту связаны с армиями, лошадьми, пушками, Монтесумой и Кортесом. У нас ничего этого не будет.

Росарио Агилар проделала огромную исследовательскую работу, предполагая, что должны где-то существовать тексты о том времени, написанные женщинами. Она их не нашла и тогда написала такой текст сама! Её героиня  — жена первого вице-короля Мексики, которая пытается привить европейскую кухню в Новом Свете. Ведь именно это должны делать женщины. Вы готовите еду — и вдруг вы понимаете, что вы уже не воюете, а разговариваете, потому что вам нужно вместе заниматься приготовлением. Так что именно женщины создавали новую культуру, пока мужчины разрушали, убивали и сжигали.

 — Мы увидим на сцене индейцев в перьях и шкурах?

 — Но ведь сейчас для нас Центральная Америка  — вовсе не экзотика. Это часть нашего привычного мира. Мы знаем, что там идут войны наркокартелей и выращивается кукуруза, и идут ожесточённые споры о генетически модифицированной кукурузе. Мы следим за событиями в мексиканском штате Чиапас, где обосновались сапатисты. Мы сочувствуем им, волнуемся за них, поддерживаем их стремление добиться независимости индейцев, сохранить их образ жизни, их ритуалы.

 — Значит ли это, что спектакль станет частью мировой политической повестки?

 — Нет, это значит, что спектакль будет современным. Шекспир был в XVII веке частью современного театра, и Пёрселл был частью современного те­атра. Это был театр о современности.

Шекспир, помещая действие своих пьес в Древний Рим или старинную Данию, всё равно говорил о современных ему проблемах. Полиция в его спектаклях появлялась в полицейской форме, даже если пьеса была «Юлий Цезарь». Никто не одевался, как римляне, все артисты были в современных костюмах. Театр тогда был театром настоящего времени. Вы помните, в «Юлии Цезаре» Шекспира герои всё время спрашивают: «Который сейчас час?», и даже «Сколько на часах?» а ведь Шекспир знал, что в Древнем Риме не было часов.

 — Ваш подход напоминает фильм братьев Тавиани «Цезарь должен умереть»...

 — О да! Да, да, да! Но гораздо больше хочется обратиться к другому фильму. Я всегда любил «Сатирикон» Феллини. Вы знаете, Феллини лежал в больнице и читал древнеримскую литературу, в том числе «Сатирикон» Петрония. Этот роман сохранился лишь в виде фрагментов, но Феллини был от него в таком восторге, что придумал все недостающие части сам и снял фильм. Феллини понял, что археология и научная фантастика  — это примерно одно и то же: в обоих случаях вы берёте то немногое, что вам известно, и придумываете недостающее. В прошлое или в будущее вы обращаетесь  — вы делаете одно и то же! Вот тут три камня, и мы должны по ним представить себе, как выглядел храм. Прошлое  — это всегда лишь фрагменты, и мы должны составить из них целое.

 — Если, как вы говорите, во времена Пёрселла театр был комбинацией танца, музыки, визуальных искусств, значит ли это, что ваш спектакль будет таким же? Вот, например, танец...

 — Будет очень много танца! Мы работаем с молодым хореографом из Нью-Йорка, который является настоящей культовой фигурой. На его представления очень трудно попасть: они проходят не в театрах, а в самых неожиданных местах  — в чьих-то лофтах, например, а адреса передаются от человека к человеку, афиш нет... Зовут его Кристофер Уильямс. Я с ним работаю впервые, но он влюблён в музыку барокко, и он уже работал с танцевальной лексикой индейцев майя.

Современная американская хореография основана на твёрдой опоре на землю всей ступнёй. Майя тоже всегда очень твёрдо ступали на землю, использовали её как опору для танца. Земля  — центр хореографии майя и центр хореографии в нашем спектакле. Танцовщики прибыли из Нью-Йорка, но мы планируем отрепетировать танцы и с пермскими артистами, потому что здесь великолепная балетная труппа.

 — Будут ли в спектакле драматические фрагменты?

 — Да, у нас есть драматическая актриса, которая приехала из Калифорнии, по национальности она пуэрториканка. Она — что-то вроде моста между нашими мирами, потому что в моей части света и в вашей части света есть глубокие традиции шаманизма. Мы все  — наследники шаманизма! И она  — носитель этих традиций. У нас будет настоящая шаманская церемония: мы будем задавать вопросы духам, и духи будут отвечать.

Это очень важно, потому что для меня «Королева индейцев» посвящена духовным проблемам. Индейцам майя сказали, что они должны забыть своих богов и стать христианами, поклоняться единому Богу. Но вы не можете забыть своих богов! Как же может быть всего один Бог, если все боги разные? Это проблема!

В нашей опере речь идёт о духовном поиске. Майя велели уничтожить образы их богов и стать католиками, принять спасение от Бога милосердия. Но то, как испанцы несли это спасение, этот образ Бога милосердия  — убивая тысячи людей, сжигая деревни... Как можно обращаться к Богу, молиться Деве Марии после того, как ты убивал детей? Для меня это духовный кризис обеих сторон  — и майя, и испанцев.

Всё это содержится в музыке Пёрселла, потому что эта музыка  — о глубоком духовном кризисе. Как и Бах, Пёрселл  — композитор глубокого сомнения. Он задаёт вопросы, ищет ответы. Он не предлагает ответы, он спрашивает, ищет, вглядывается в глубины, ещё глубже... Это кризис веры, о котором говорится и в книге Росарио Агилар. И, между прочим, в английском театре XVII века почти в каждой пьесе речь шла о язычниках, их ритуалах и их богах. Пёрселл написал множество ритуальной музыки  — потрясающей музыки для языческих ритуалов. Благодаря этой музыке у нас воскреснут боги майя.

 — Как вам работается с Теодором Курентзисом? Скажем, вам как режиссёру хочется видеть в какой-то роли определённую актрису, а Теодору как музыкальному руководителю нравится голос другой актрисы... Как вы договариваетесь?

 — Прежде всего, я должен сказать, что у нас с Теодором очень специфические взаимоотношения. Он выходит на сцену и учит актёров актёрскому мастерству. Я в жизни не встречал дирижёра, который так поступал! Он смотрит на мои репетиции, понимает, чего я добиваюсь, сам выходит к актёрам и... исправляет их ошибки.

 — Вы весьма великодушны, раз позволяете ему вмешиваться в режиссёрскую работу...

 — Но я же делаю то же самое! Вмешиваюсь в музыкальные репетиции и говорю: «Это фрагмент должен звучать иначе...» И он прислушивается, понимает, задумывается и соглашается  — или высказывает другую идею.

Я помешан на музыке, он помешан на театре. Так что мы — в постоянном диалоге. Всегда! Мы предлагаем что-то, обсуждаем что-то: «Вот так было бы лучше».  — «Нет, давай попробуем это...» И так далее.

Теодор ни на чём не зацикливается и ничего не боится. Он бесстрашен и всегда готов пробовать что-то новое, при этом заходить достаточно далеко. Он не боится экстрима. Мы пробуем, пробуем и пробуем. Он никогда не говорит: «Будет так, потому что я так сказал». Никогда! Он всегда пробует. Ищет, вдумывается и спрашивает: «Так правильно?» Мне это нравится. Наше взаимодействие  — это не поединок воль, не столкновение двух эго, потому что оба мы более заинтересованы в материале, чем в реализации собственных амбиций. Теодор уникален. Работа с ним вдохновляет.

 — Что вы хотели бы пожелать пермской публике перед премьерой? К чему нам готовиться?

 — Меня предупреждали, что народ здесь серьёзный, и публика всегда очень внимательно смотрит и слушает. Я к этому готов. Я дам вам много пищи для глаз и ушей. Это будет нечто такое, чего вы никогда не видели  — я сам никогда прежде такого не видел.

Мы воссоздаём один из самых удивительных моментов в истории мирового театра  — английский театр XVII века. Но в то же время мы говорим о наших собственных жизнях, о нашем времени, мы создаём нечто авангардное для сегодняшнего театра.

История конкисты не завершена! Сегодня люди по всему миру терпят утраты, и решение, принятое в Лондоне или Чикаго, может обречь на гибель тысячи людей на другой стороне Земного шара. Мы живём во времена экономических катастроф. В современном мире рабства больше, чем когда бы то ни было в человеческой истории. Люди в наши дни в таком отчаянии, что вынуждены продавать себя, своих детей. Мы живём во времена человеческого отчаяния, и глобализация делает его ещё более глубоким. Так что захватничество, начавшееся во времена «Королевы индейцев», продолжается и сегодня.

Я хочу сказать пермской публике: это будет волшебно, странно и прекрасно. И абсолютно неожиданно! Вы услышите потрясающую музыку, одно из величайших музыкальных произведений в мире... А ведь вы даже и не знали о его существовании!

Вопросы задавала Юлия Баталина | Интернет-газета NewsKo

поиск