20 октября 2019
Сегодня
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
    20
  • Ноябрь
15.06.2016
Теодор Курентзис: «Ангелы приходят туда, где их ждут»

Единственный дирижер в России, к спектаклям и концертам которого подходит эпитет «обольстительные». Даже если вы не большой знаток классики, в его интерпретации она и убедит, и заманит. В преддверии большого события — Теодор Курентзис со своим оркестром MusicAeterna сыграет Шестую симфонию Малера в Большом зале Консерватории — мы поговорили с ним о том, что важно для нас и для него.


Фото: Григорий Собченко, Коммерсантъ

— 2 июля вы со своим оркестром MusicAeterna представите Шестую симфонию Густава Малера в Большом зале Московской консерватории. Чего ждете от публики, что хотелось бы до нее донести?

— У меня всегда было особенное отношение к московской публике, но последнее выступление здесь («Дон Жуан» на «Золотой маске». — “Ъ”) меня, честно сказать, шокировало. Это был самый холодный прием за всю мою карьеру. Это уже неважно. Но говорить сейчас об ожиданиях я не хочу. Моя работа — дарить людям красивую музыку. И если они приходят на концерт, я гарантированно отдам им максимум сил, сердца, энергии. Я даю им основание лишний раз почувствовать себя счастливыми.

— Вас расстроила эта ситуация?

— Нет, но у меня возникло чувство, что мою публику подменили. Что, пока меня здесь не было, что-то странное произошло в Москве, в московской культурной среде.

— Культурная политика действительно меняется.

— Само понятие культурной политики сюрреалистично. Культура и политика — две противоположные вещи. Возможен план культурного развития или созидания, но культурная политика? Ее просто не может быть. Знаете, все в этой жизни зависит от нас самих. Если смотреть на людей как на массу, полагаться на массовую психологию, ошибочные выводы неизбежны. Я всегда за то, чтобы смотреть на человека персонально, стараться найти в каждом что-то хорошее.

— Это не всегда возможно.

— Людям культуры в России свойственно одно глобальное заблуждение. У них нет любви друг к другу, нет желания услышать друг драга и поменять мнение, если это необходимо. Самая красивая вещь на свете — личная революция. Когда человек перестает ориентироваться на стадо и начинает жить собственным озарением. Когда он задает себе вопрос «что я могу сделать дли ближнего?». А если смотреть на ближнего предвзято, ничего хорошего не произойдет. Ты не можешь погасить огонь бензином.

Самая красивая вещь на свете — личная революция

— Вы никого и никогда не считали врагом?

— У меня нет врагов. Есть люди, которые меня не понимают или не согласны со мной. И это хорошо. Это повод увидеть, что не так во мне самом. Сегодняшние настроения… Все говорят — диктат со стороны власти. Это же смешно. Хочешь разрушить старое и установить новое? Допустим. Только ты должен предложить самое лучшее. Нельзя заменить плохой, на твой взгляд, результат новым, убогим. Нельзя назначить новым директором того, на кого заведено уголовное дело. Или снять с репертуара спектакль Кулябина, не имея возможности заменить его спектаклем Кастеллуччи.

— А как быть с цензурой?

— Цензура невозможна в демократическом государстве. Я хочу верить, что живу именно в таком.

— То есть вы не оппозиционер.

— Нет. Вместо того чтобы созидать, люди, простите, меряются эго в интернете. Подписывают какие-то письма, критикуют тех, с кем они никогда не встречались. Я слышу иногда такие злые вещи о культуре, об артистах. Зачем это все нужно? Конечно, я со многими вещами в стране не согласен. Считаю, что допущены колоссальные ошибки. Колоссальные. Но стоит ли посвящать свою жизнь подпольной войне, ненависти, борьбе. С кем? С кем-то в сети? Это так примитивно. Разве не ясно, как функционирует политическая система? Человечеству были даны тысячи лет, чтобы убедиться, что все системы порочны. И что все повторяется. Единственное, что может победить тлен и смерть — это искусство. Но люди продолжают о чем-то дискутировать и что-то искать в политике. Замкнутый круг. Все кричат про патриотизм. Но патриот не тот, кто машет флагом и пьет в честь праздника. Патриот — это какой-нибудь дедушка, который выводит гулять свою собачку и, несмотря на свой артрит, наклоняется и убирает за ней. Вот это патриотизм. Маленький шаг.

— Может музыка помочь выжить в порочном мире, замкнутом на старых правилах?

— Для меня любое общество — живет оно по старым правилам или по новым — находится в заблуждении. Я и сам живу в заблуждении. Поэтому считаю, что говорить нужно всегда о конкретном человеке. Я хочу именно вас посвятить в свою музыку, именно вам рассказать о своей мечте. Именно вам дать свои линзы, чтобы вы увидели мир моими глазами. Я хочу разбудить эмоциональное зрение. Убрать все преграды, стереотипы, навязанные социумом, мешающие воспринимать музыку. Хочу тратить все свое время и сущность на эту работу.

— Это задача дирижера или композитора?

— Это задача человека. Честно сказать, я воспринимаю себя больше композитором, чем дирижером. Я не получаю от дирижирования такого кайфа.

— Вы шутите?

— Дирижирование — счастье в том смысле, что это мои личные отношения с музыкой. Это способ приобщиться к ней. Статус меня не интересует. Как лучше сказать… Я не люблю продавать.

— Но ведь этим занимаются все дирижеры и оркестры. Так или иначе они зарабатывают деньги.

— И я в том числе. Но я не люблю это делать. Стараюсь придумывать новые форматы. Например, сейчас в Перми делаю концерты, программы которых объявляются после их завершения. Билеты мы продаем, что будем играть ’— не говорим. Это работает. Свободных мест нет.

— Вы как-то сказали, что Малер — это ваш ориентир.

— Я его реинкарнация. (Смеется.) Разница в том, что он несравнимо лучше меня. И это большая разница. Я люблю Малера и хочу его играть хотя бы раз в сезон. Он позволяет мне объединить всех моих музыкантов: и тех, кто работает со мной постоянно, и тех, кого мы привлекаем в проекты. Это около 130 человек. Шестая симфония — произведение, которое разрешает нам всем побыть сентиментальными. Разрешает помечтать о влюбленности. Это новое прочтение. Такой духовный Малер, не американский.

— Почему вам так важно аутентичное исполнение?

— Потому что у меня такой вкус. Конечно, ангелы могут летать где угодно. И к аутентисту они могут не прилететь, а прилететь к тому, кто играет Моцарта в переходе метро. Но обычно Бог появляется там, где его ждут. Аутентизм — это как влюбленность, он предполагает бережное отношение к чувствам. И неоднозначность звука и мысли.

— Расскажите о своих музыкантах. Вы для них учитель, диктатор, друг?

— Я для них Теодор. У меня единственный в России интернациональный оркестр. Большинство музыкантов русские, но есть испанцы, португальцы, немцы, французы. 15 национальностей. Они все между собой разговаривают на русском. Это так прекрасно. Они и есть моя мечта о новой России — стране, где люди собираются вокруг богатого источника культурного наследия, чтобы созидать и обмениваться культурным опытом; стране, которую люди выбирают, чтобы жить. Каждая тоталитарная система порочна, поэтому я не поддерживаю авторитарный стиль руководства. Занятия музыкой не могут быть приравнены к работе на заводе. Музыка — это трепет. И если она и предполагает систему, то абсолютно невидимую. В Перми я создаю территорию свободы, на которой каждый артист может самовыражаться. А что касается того, кто я для своих музыкантов. Я разный. Но не диктатор — это 100%. Мне сложно говорить о себе со стороны. Лучше спросить у них самих.

— Я спрашивала. Они говорят: «классный, радикальный, демонический».

— Не согласен. Почему в России эмоциональный понимается как демонический? И это значит, что ангелы не эмоциональные, а демоны эмоциональные? Белый — это добрый, а черный — злой. А радикальный, наверное, вот в каком смысле. То, что я делаю, похоже на то, как если бы я взял купол собора, почерневший от времени и воздуха, отреставрировал его и обнаружил роспись из ангелов. Люди их увидели и решили, что я этих ангелов нарисовал. А я не рисовал, они всегда там были. Какой третий эпитет был?

— Классный.

— Вот это приятно. (Смеется.)

Когда приходит озарение, ты видишь, что важнее любви ничего нет

— Теодор, во что вы верите?

— Я верю в то, что на словах звучит очень примитивно. Я верю в любовь. Это самое большое сокровище в нашей жизни — любовь к другому человеку. Это основа всего. И нет никаких других основ. Сначала подумайте о любви к ближнему, потом идите писать гневливые и злые слова и делать гадкие вещи. Любовь — основа любой религии. Понимаю, как это звучит, наверняка все подумают: «Ну, это слова, а у нас здесь реальные проблемы». Но я настаиваю: когда приходит озарение, ты видишь, что важнее любви ничего нет.

— Вам бывает необходимо одиночество?

— Жизненно необходимо. Я интроверт, который обязан быть экстравертом. Быть с сотнями людей, решать их проблемы. Иногда мне кажется, что нечем дышать. Наверное, я сам виноват, что это позволяю. Работаю еще и как психолог. Но ведь я несовершенен. Если мне кто-то симпатичен, я могу подарить ему кусочек своего сердца. Но я не гарантия решения проблемы.

— Была бы возможность, вы бы что-то изменили в жизни?

— То, что я делаю и как живу, — мечта очень многих. Путешествовать, иметь успех. Сначала ты живешь этим на энтузиазме, а дальше нужно уметь приспособиться. Удержать. Это очень сложно. Изменил бы я что-то? Скажем так, я изменил бы вещи, которые касаются отношений с людьми. Сожалею, если кого-то ранил. С другой стороны, если бы не было ошибок, не было бы и покаяния. И того, что называется метаниями. То, что я стараюсь делать, — менять курс своей жизни. Мы обычно стараемся поменять других. Может, измениться стоит самим?

Вопросы задавала Наталья Витвицкая | КоммерсантЪ

поиск