17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
  • Ноябрь
30.11.2016
Надежда Павлова: «Уилсон сразу разгадал меня как человека»

Ассоциация музыкальных критиков Москвы присудила приз по итогам концертного сезона постановке оперы Верди «Травиата» «за сотворчество мэтров и артистов молодого поколения в Пермском театре оперы и балета: Роберт Уилсон, Теодор Курентзис, Надежда Павлова». После самых восторженных рецензий в прессе солистка Пермского оперного театра Надежда ПАВЛОВА стала настоящей суперстар. О своей работе над образом Виолетты Валери певица рассказала корреспонденту «НГ» Марине ГАЙКОВИЧ.

– Надежда, мне кажется, вы лучше остальных участников спектакля «попали» в стиль Уилсона, почувствовали то, что режиссер хочет от актера. Расскажите, пожалуйста, как проходил процесс знакомства с методом Уилсона. Свободно ли вы, оперная певица, чувствуете себя в этой эстетике?

– С самого начала все было необычно. Конечно, постановка необычная и методы режиссуры тоже. Для классического театра. Тяжело было первое время физически. И все из актеров это отметили: болят руки, ноги, спина. Потому что это эстетика движения, в каком-то смысле это балетная или пластическая постановка.

Второе, что было сложно – сохранять определенную концентрацию. Как можно меньше драматических выражений внешне. Они должны быть все внутренние – работать голосом, глазами. Единственное, что приветствовалось – улыбка, вне зависимости то того, какое происходит действие. Сначала я не понимала, для чего, и было очень тяжело. Просто поперек меня! Но когда я начала пробовать, находиться на сцене в этом состоянии, я поняла, что, чем больше я улыбаюсь, тем больше мне хочется плакать. И он сказал – вот это ключ.

Работа происходила так: сначала приехали ассистенты, их задача – выстроить всю мизансценическую хореографию. Затем приехал Боб, и я бы сказала, что он работал скорее как психолог. Потому что он говорил вещи, сильно воздействующие, такие, что сидишь и не можешь с собой справиться.

Допустим, когда работал другой состав, он меня заставлял сидеть в зале и наблюдать. И в этот момент он мне на ухо рассказывал, как умирала его мама. И ты должна это состояние передать. То есть я слышу музыку, вижу страшный третий акт, и он мне рассказывает абсолютно страшные вещи. Он умеет задеть какие-то струны.

Он как психолог разгадал меня как человека. Сразу сказал: ты такая. Это опытный человек, это мастер. Это и есть его работа, он режиссер.

Конечно, это очень необычная постановка. По большому счету, это световое шоу, которое наполнено огнем музыки Верди, огнем Курентзиса. Как многие говорят, «лед Боба Уилсона и пламя Теодора Курентзиса».

– А вы кто в этом световом шоу? Не уходит на задний план работа артиста, оставляя лишь простор для «пламени Курентзиса»?

– Конечно, нет. Мы исполняем здесь солирующие роли, именно роли. Хотя Уилсон и нивелирует внешнее, стараясь вызывать именно внутреннее наполнение, чтобы сам голос больше смог выразить. Чтобы ты как актер выражал себя не посредством движений, а эмоциональных порывов, открывал то, что ты внутри переживаешь. В этом спектакле мы с Альфредо смотрим друг на друга всего один раз. Уилсон нам говорил: все, у тебя больше ничего нет – ни прикосновения, ни взгляда. На протяжении всего спектакля ты должна чувствовать плечом, затылком. Старайся слышать то, что вокруг, закрыть глаза и слышать.

Вообще это тяжелый для артиста спектакль. Там есть два места, где нужно петь с закрытыми глазами. Это тяжело: теряется вестибулярный аппарат. И дирижера перестаешь видеть.

Или световое шоу – оно ведь идет не только для зрителей, но и для меня. Когда тебе светит в глаза софит на протяжении всего спектакля, ты видишь только белый свет. Именно к концу, когда тебе надо умереть, ты его увидишь!

– Кроме партитуры света, мне кажется, есть здесь и партитура жеста.

– Конечно, и они связаны. Часто свет меняется, именно реагируя на жест у героя.

– Как работалось с Теодором? Что вы открыли нового в работе с ним, ведь это не первая ваша «Травиата»?

– С ним всегда трудно и интересно. Новым для меня было абсолютно все. Надо отдать ему должное, ничего нового он не придумывает, все делает так, как написал композитор. А написано Верди все, только мы иногда невнимательно читаем. А Теодор прорабатывает досконально, до мелочей. Интонации он прочитывает так, а не иначе. Он может это обосновать. И я, конечно, соглашаюсь с ним.

В моем случае я считаю себя инструментом. И я позволяю на себе играть как режиссеру, так и дирижеру. Но выхожу на сцену все-таки я, поэтому все же идет мое наполнение. Но я стараюсь передать то, что в меня вкладывает музыкант, который находится с оркестром.

– Вы рады, что попали из Петрозаводска в Пермь?

– Петрозаводск – это альма-матер. Я очень благодарна Музыкальному театру и тому, чем я занималась. А занималась я, конечно, иногда мало относящимися к профессии вещами. Например, новогодними сказками. Но они мне дали огромную школу! Мне тогда об этом говорили старшие товарищи, что еще скажешь спасибо, и теперь я понимаю, почему. Конечно, мне было обидно, что я с консерваторским образованием занимаюсь, как мне казалось, ерундой. Но тогда мне было удобно: я оканчивала аспирантуру и работала параллельно. Я не жалею ни об одном месте учебы или работы в своей жизни. Везде я старалась взять по максимуму. Еще я очень горжусь тем, что, не оканчивая престижных вузов, я попала в один из лучших театров России. К одному из лучших дирижеров мира. Наверное, это судьба – я ей благодарна.

– Помните свою первую встречу с Курентзисом?

– Когда я в первый раз приехала сюда прослушиваться, его не было. Мне сказали: мы вас записали на видео, и если вы ему понравитесь, мы вас пригласим снова. Я еще не успела из Перми уехать, когда мне позвонили – Теодор готов с вами встретиться, но только через две недели. Я приехала. Он: «Здравствуйте, Теодор». И все – эта атмосфера как бархат меня поглотила. Я спела ему «Травиату». И он спросил: «А вы позволите мне с вами позаниматься?» Мы позанимались, он посмотрел, насколько я гибкая, насколько поддаюсь. И он сказал: хорошая девочка, надо брать.

Но я не сразу стала работать в его проектах. Наверное, года два мы не пересекались. Не было возможности. Было рабочее прослушивание Бетховена, он сидел, слушал. И он сказал: будешь петь у меня Донну Анну. Так случился «Дон Жуан».

– У Курентзиса в Моцарте, как мне кажется, запредельные требования к певцам. Вот тут-то он точно всех превращает в аутентичные инструменты…

– Весь оркестр играет на жильных струнах. И он хочет, чтобы певец и оркестр были в ансамбле, а не чтобы оркестр аккомпанировал солисту. Он добивается единого целого. На протяжении всей постановки он говорил: вот здесь слушай, флейта играет. Ты должна прозвучать, как флейта. А вот здесь скрипка. То есть постоянно он просил о внимании к оркестру и ансамблю. Когда мои коллеги читали в рецензиях, что Надежда Павлова спела холодным голосом, были удивлены, потому что меня знают как эмоционального человека с голосом, богатым обертонами. Но это было то, что он хотел. Наверное, он хотел сделать очень холодную даму. Хотя я не считаю, что Донна Анна была лишена страстей.

– Вы почувствовали себя звездой после «Травиаты»? Критика была очень благосклонна, вас зачислили в стан примадонн.

– После «Травиаты» я уехала во Владимир, на дачу. А там много работы. И картина была почти каждый день одна: я делаю лилейники или занимаюсь прополкой, моя мама выбегает из дома и радостно кричит: «Еще одна статья вышла»! А я с лопатой в руках (смеется). Поэтому нет, не успела почувствовать.

– А в кинотеатр ходили смотреть спектакль?

– Я ходила, мне было интересно, конечно. Но когда смотрела, не могла расслабиться, шел абсолютный анализ, где не дотянула, где занизила и так далее. Но потом заставила себя отключиться и получить удовольствие. К третьему акту мне уже понравилось: эта страшная маска, словно лицо самой смерти – глубокое впечатление.

Очень приятно, после показов мне стали писать интересные драматические артисты, которых я вижу по телевизору или в кино. Писали хорошие слова и комплименты, а мне важно слышать это именно от драматических артистов. Ведь мы, оперные, страдаем от недостатка этой школы. Во время учебы нас мало развивают как артистов, мало танца, сцендвижения. А ведь не все выпускники консерватории попадают в оперный театр, чаще в музыкальный или Театр музкомедии. А там драматическое мастерство – превалирующее.

Конечно, тому, что делает Уилсон, нигде не научат – только он сам. Ведь это не просто статика, как в кино – раз, и поставили на паузу. Нет. В статике и есть движение. Когда режиссер говорит: у тебя здесь пауза, но ты должна фразу доводить до конца. То есть у голоса пауза, но ощущение продолжения эмоции должно быть.

И в этом отношении, кстати, показ спектакля в кинотеатре выигрывает. Потому что есть крупный план, а значит видны глаза. Я вообще за оперу в кино, потому что она привлекает зрителя. Мы не можем вывести «Травиату» в другой город, но можем показать хотя бы так.

– Сможете теперь делать «Травиату» с кем-то другим?

– Конечно, смогу. Изначально ругали, например, «Дон Жуана». Говорят, режиссура была слабая. Но все, что я делаю, я делаю с любовью. Я не могу иначе.

– Что бы вы хотели спеть?

– Одна из моих любимых партий – фея в «Золушке». С удовольствием спела бы «Манон Леско». Я жалею, что мы упустили возможность поставить «Пассажирку» Вайнберга, у нас было только концертное исполнение. Я искренне поздравляю Екатеринбургский оперный театр с этим спектаклем.

– А чем вам близка эта опера?

– Я восхищаюсь людьми, которые смогли пережить этот кризис и страх, их силой, их верой в жизнь, и я вообще люблю сильных людей. Я восхищаюсь ими.

Я помню, как учитель в школе рассказывала о том, как в войну выживали. Как уходили из деревень, когда наступали немцы. И вот они идут. И хочется пить. Воды нет. Речка. По речке плывут трупы, лошади. Они похлебали водичку, и ни один человек не заболел. В концлагерях дети не умирали от болезней – их убивали. Но там была такая жажда жизни! Вот это меня, конечно, восхищает.

– А себя вы сильной считаете?

Вопросы задавала Марина Гайкович | Независимая газета

– Я хочу такой быть.

поиск