17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
  • Ноябрь
17.01.2018
Надежда Павлова: «В Перми я окончательно поверила в себя»

О таком событии в жизни мечтают не только артисты, но и зрители. Потому что такое событие разом делит жизнь на «до» и «после». Летом 2016 года Надежда Павлова из ведущей солистки Пермской оперы перешагнула в статус примадонны. Prima donna assoluta, как говорят в Италии, на родине оперы.


Фото Оли Руневой

То была премьера «Травиаты» в постановке режиссера Роберта Уилсона и дирижера Теодора Курентзиса. Спектакль, образ которого еще долго не вытравится из памяти. 

Надежда Павлова, только что выпустившая, как птицу из клетки, душу своей героини Виолетты Валери, стояла на сцене, а восторженная толпа приникла к кромке оркестровой ямы. Казалось: спустись Надежда в зал — ее понесут на руках. И она купалась в волнах этой любви. Раскинув руки, благодарила всех — публику, музыкантов, коллег — и сам момент, о котором можно и нужно мечтать артисту.

— Надежда, хорошо ли вы помните поклоны после «Травиаты»? Что вы чувствовали в тот момент, видя со сцены, как зрители встают со своих мест и устремляются к вам? 

— Моей единственной мыслью в тот момент была благодарность. Всем: Богу, вселенной, людям, которые меня окружали, и себе — за то, что я смогла это сделать. Потому что было трудно. Я уже рассказывала в других интервью, говорил об этом и Теодор [Курентзис], что репетиции проходили со слезами. Он «мучил» меня, потому что хотел добиться идеального звучания, помочь мне раскрыться.

Я же входила в этот спектакль, не понимая его сути. Изначально я была даже не в первом составе. Посмотрев видео из Линца («Травиата» — копродукция Пермской оперы и нескольких европейских культурных институций; премьера постановки Роберта Уилсона прошла сначала в Линце, с другим составом исполнителей и с другим дирижером — Н. О.), не понимала идеи режиссера. Это другой тип театра, с которым я прежде не работала. Надо было пропустить через свое тело все пластические формулы Уилсона и по-новому прочувствовать музыку с Теодором, чтобы всё получилось. 


Фото Люси Янш (Lucie Jansch)

— Однажды, говоря о своем первом впечатлении от Теодора Курентзиса и пермского театра, вы сказали: «Эта атмосфера, как бархат, меня поглотила». Бархат бывает разным: например, синим, как у Дэвида Линча. О чем ваша метафора? 

— О Теодоре в первую очередь: он ассоциируется у меня с дорогой тканью. С одной стороны, она мягкая, приятная. А с другой стороны, каждый день ты ее не наденешь. Но в любом случае это всегда очень красивый материал, которым можно любоваться на расстоянии и получать эстетическое удовольствие.

Что касается «поглощения», то это про мой метод работы. Я полностью отдаюсь своему делу. Настолько, что порой могу найти оправдания даже слабому спектаклю: постараюсь сделать его убедительным, наполнить, если понадобится, собой. Может быть, потому у меня и нет личной жизни, что я вся в театре, что он меня засасывает. 


С Теодором Курентзисом после церемонии вручения премии «Золотая Маска».
Фото Александры Муравьевой 

— Чего в этом признании больше — сожаления или гордости? 

— Когда есть работа, я горжусь. Но когда наступает время отпуска, который я обычно провожу с семьей, родителями и сыном, тогда иногда задумываюсь о том, какую цену приходится платить за успех.

Но в целом это просто свойство моего характера — я всему, за что бы ни бралась, готова посвящать всю себя. Семье тоже. Летом мое время с родными неприкосновенно. Я стараюсь свести к минимуму общение с внешним миром, и какой-нибудь неожиданный телефонный звонок по работе кажется сигналом НЛО. Бывает даже, во Владимире (где живут родители Надежды — Н. О.) я забываю, что работаю в театре, потому что там ничто не напоминает мне об этом. Там нет оперного театра, да и «Травиату» в кино не показывали. 

— То есть во Владимире никто не знает, что вы звезда? 

— Нет. Вообще. И это, кстати, классно. Мне нравится видеть лица людей, когда ты говоришь им, что работаешь в оперном театре: у них глаза на лоб лезут. Им трудно поверить, что я — такая маленькая, такая обычная — оперная певица.

Кстати, про то, что я на удивление маленькая, мне часто говорят и в Перми, где, наоборот, узнают даже в самых неожиданных местах (в ночном клубе, например, на концерте Зазы Наполи). Видимо, сцена что-то делает с людьми, преображает их, возвеличивает.

 — Вы живете в Перми уже пять лет, с 2012 года. Этим летом вам вручили Строгановскую премию — а это наивысший знак общественного признания у пермяков: теперь вы точно здесь своя. Каков, по-вашему, пермский человек и его характер? 

— Пермский менталитет мне знаком давно. Мои родители с Урала, и, когда я сказала, что меня пригласили в Пермь, они очень этому порадовались: мол, вот ведь, родина тянет. Я всегда знала, что уральский человек — это человек теплый, гостеприимный, радушный. В Перми ты никогда не останешься один на один с бедой — тебе всегда помогут.

Я наблюдаю это и среди артистов нашей труппы. Бывает конкуренция за партии, но, когда речь заходит о жизненных трудностях, с тобой всегда будут рядом. Тебя поддержат, тебе помогут. Этой атмосферой пермская труппа поражает всех, и даже тех, кто приезжает ненадолго из других театров.

Добавлю еще одну деталь к пермскому портрету. Как только я переехала в этот город, я стала меньше болеть. Удивительно, но местный климат мне очень подходит. 

— Вы не скрываете, что настоящую уверенность в себе обрели только в 33 года. Это очень символично. Что произошло? 

— В 32 года я попала в Пермь, год присматривалась, вливалась в труппу, а в 33 у меня начались серьезные проекты. Вообще, 33 года — это верхняя граница конкурсного возраста у оперных певцов в России. А я долго сомневалась в собственных силах и почти не участвовала в конкурсах. И вот в 2012-м, как раз в 32 года, я поехала в Саратов на Собиновский фестиваль и стала там лауреатом конкурса вокалистов. В 2015-м появилась возможность выступить на Международном конкурсе в Минске, и там я получила Гран-при. После этого я окончательно поверила в себя.

Понятно, что директорам театров хочется найти молодых певцов. Но ведь чтобы сказать что-то зрителям, нужно быть большим, чем просто транслятором музыки. После 33 лет ты начинаешь понимать, что такое жизнь, у тебя уже есть профессиональный опыт и житейская мудрость. Мне сейчас 37 лет, и у меня масса энергии. 


Со своей «Маской» за лучшую женскую роль в опере «Травиата». Фото Александры Муравьевой

— Связано ли самоощущение с метаморфозами, которые произошли с вашим голосом? Поначалу вы тяготели к драматическому сопрано, а со временем, чему способствовало и рождение сына, стали колоратурным сопрано. 

— Я не была драматическим сопрано, мой голос просто был покрепче. Хотя сейчас, как сказала вокальный коуч Медея Ясониди, я стала драматической колоратурой.

Думаю, во многом тому причиной стали мои занятия с педагогом в аспирантуре Петрозаводской консерватории. Валерий Иванович Дворников открыл мне многие секреты и выстроил верх, который был у меня от природы, но которым я не умела пользоваться и которого боялась. 

— С чем из общечеловеческих материй можно сравнить страх верхних нот? Со страхом высоты, а может глубоководного плавания?

— Я сравниваю это с многооборотными прыжками в фигурном катании. Когда я смотрю, как они выходят на нужную траекторию, как готовятся, будто не зная, получится у них или нет, возьмут или не возьмут. Пение — это тоже немножко спорт, и колоратурное пение — тот же трюк, который удастся только в том случае, если ты сто раз отработаешь его в классе и при выходе на сцену справишься со своими нервами и сохранишь хладнокровие. 

— К слову, о хладнокровии. Историк балета Вадим Гаевский отмечает, что прима-балерину от других артисток отличает не только виртуозная танцевальная техника, но и техника специфическая, которая так и называется «прима-балерина» и означает «прямые контакты с залом, неполное перевоплощение в образ, перевоплощение не до конца, лукавая игра с ансамблем и привилегированная личная роль». Должна ли, по-вашему, подобную отстраненность сохранять prima donna assoluta? 

— Высший пилотаж — это когда ты, будучи в образе, можешь в то же время наблюдать за собой со стороны, как зритель. Я всегда говорю, что «Театр» Моэма — это энциклопедия нашей жизни, начинающий артист найдет в ней все прописные истины мастерства. Помните, например, момент, когда Джулия Лэмберт играет в спектакле на волне своей влюбленности и ей кажется, что она всё делает по-настоящему, что спектакля лучше у нее не было — а потом к ней в гримерку приходит муж и говорит, что это было отвратительно.

В начале карьеры я проживала свои роли стихийно, погружалась в каждый образ с головой. Сейчас это кажется забавным. Сейчас я понимаю, что нужен четкий контроль и рисунка роли, и своих эмоций. Причем в опере еще сложнее, потому что ты должен помнить и о контроле над голосом. 

— Можете ли вы сегодня представить себе, что той «Травиаты» не было? Чем она для вас стала: результатом естественного развития событий или неожиданностью? 

— Неожиданностью. А еще большей неожиданностью стал мой громкий успех. Как я уже сказала, поначалу это был рядовой проект. Я убеждала себя, что мне не нужно ничего анализировать, просто повернуть руку туда, сюда и просто петь. Но постепенно форма стала наполняться смыслом.

И сейчас я уже не представляю своей жизни без «Травиаты». Последовавшая за ней цепочка событий круто повернула всю мою жизнь. Да, наверное, не будь этого спектакля, я бы и дальше работала как работала, но вот линия жизни на моей ладони точно была бы прорисована иначе.

Интервью: Наталья Овчинникова
Впервые опубликовано в журнале «Летучка Пермь» (by Seasons Project), 2017. С. 32—35.

поиск