22 сентября 2021
23 сентября 2021
24 сентября 2021
25 сентября 2021
28 сентября 2021
29 сентября 2021
01 октября 2021
02 октября 2021
03 октября 2021
06 октября 2021
07 октября 2021
08 октября 2021
09 октября 2021
10 октября 2021
13 октября 2021
14 октября 2021
17 октября 2021
19 октября 2021
21 октября 2021
27 октября 2021
28 октября 2021
31 октября 2021
Журнал
  • Сентябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
    20
    21
  • Октябрь
02.08.2021
Виталий Дубровин: «Мое тело все помнит»
Заведующий балетной труппой Пермского театра оперы и балета Виталий Дубровин уходит на пенсию. Завершается огромный этап в истории Пермского балета, в который вошел и «золотой век» 1970-х годов, и неразбериха 1990-х, и новые времена.

В своем недавнем интервью «Новому компаньону» директор Пермского театра оперы и балета Довлет Анзароков говорит о том, что его больше всего поразило на новом месте работы: «Здесь, в Перми, я столкнулся с феноменом, когда люди работают в театре по 20, 30, 35 лет! Огромное количество сотрудников, которые провели здесь всю жизнь — и 40, и почти 50 лет, это их единственное место работы! Меня это поразило. Это настоящее служение! Сегодня мы зачастую забываем о том, что в театре человек не работает, а служит — в Перми я впервые по-настоящему ощутил смысл этого выражения. Люди отдают театру всю жизнь, не обращая внимания на то, что в театре меняется руководство, а в стране — политический строй… Меня это совершенно потрясло».

Виталий Иванович Дубровин наверняка среди тех, кто особенно потряс нового директора своим служением: он проработал в Пермском театре оперы и балета 54 года и три месяца. Сказать, что Дубровин — целая эпоха Пермского балета, будет не вполне корректно: не одна, а череда, вереница эпох! Эпоха Газиева, Боярчикова, Салимбаева… Балетмейстеры менялись, всходили и закатывались балетные звезды, а Виталий Дубровин оставался — прямой и честный, как стержень, вокруг которого вертится пермская балетная жизнь.

В его биографии было всё, что должно быть у настоящего артиста, в том числе и времена огромной, просто сногсшибательной популярности. «Медные трубы» Виталий Иванович миновал легко, соблазны славы и звездности — это не для него. Разговаривая с ним, вовсе не чувствуешь, что общаешься с живой легендой, — Дубровин прост в самом хорошем значении этого слова.

Недавно он объявил, что уходит. Коллеги устроили ему прощальную вечеринку, надарили подарков. Но просто так отпустить Дубровина, не расспросив о его большой балетной жизни, было бы непростительно.

dh_E2MvA.jpeg
Виталий Дубровин в роли директора музея в балете «Шахерезада»
Фото: Андрей Чунтомов



Как вам удалось так долго не уходить на покой?

Я, честно говоря, уже совсем собрался два года назад, но Алексей Григорьевич (Мирошниченко, бывший художественный руководитель Пермского балета. — Ред.) уговорил остаться еще на годик. Я остался, через год Мирошниченко ушел из театра, а я — нет: начался ковид, мы оба с Галочкой (Галина Фролова — бывшая солистка балетной труппы, жена Дубровина. — Ред.) переболели. Теперь всё вроде наладилось, можно и отдохнуть. Очень боялся сообщить ребятам: здесь же вся моя жизнь, лучшие годы… Не знал, как переживу расставание. Несколько месяцев готовился и почти сдержался… Почти.

Когда вы последний раз выходили на сцену?

В «Шахерезаде» в роли директора музея. Алексей Григорьевич продлил нам с Галой творческую жизнь, специально придумывал для нас подходящие роли — мы играли, например, дедушку и бабушку в его «Щелкунчике». В этом году я уже и от этих ролей отказался — выйти-то на сцену я еще могу, но сколько ж можно? Пора и честь знать, уступить дорогу.

Орфей Дубровин Эвридика Шяпина.jpg
Орфей — Виталий Дубровин
Эвридика — Галина Шляпина


Вы умудряетесь сохранять хорошие отношения со всеми коллегами и руководителями. Как вам это удается в такой токсичной, конкурентной среде, как театр?

Такой характер… Я много раз слышал от молодых коллег: «Это же гадюшник! Здесь невозможно работать!», а по-моему, все — нормальные люди. Я никогда не просил для себя ни должностей, ни ролей, ни денег. Алексей Григорьевич как-то сказал: «Ты же столько лет работаешь за копейки! Мне стыдно…» — и повысил мне зарплату. Я не сплетничаю, не интригую: должен же быть в труппе доброжелательный человек. Балетмейстеры люди сложные, требовательные, бывает, голос повышают, а я успокаиваю, разряжаю обстановку.

Орфей - Дубровин, певцы Судаков Шилков, Черняев.jpg
Виталий Дубровин в партии Орфея



Как вы стали артистом балета?

Я пришел в училище уже взрослым — мне было 16 лет. Вместе со мной учился Володя Толстухин (нынешний художественный руководитель Пермского хореографического училища. — Ред.), ему было 17. Я из Челябинска, занимался в самодеятельном танцевальном кружке. В 1957 году там открыли театр, стали приезжать педагоги, искали способных артистов. В 15 лет я уже танцевал испанский танец в «Лебедином озере» — без профессиональной подготовки, ничего не понимая в классическом балете. Мне настойчиво советовали пойти учиться хореографии, говорили о Пермском хореографическом училище. Я до этого даже не слышал о Перми, но поехал. Людмила Павловна Сахарова на вступительных экзаменах заставляла нас поднимать ноги и всё приговаривала: «Тяжелые какие ноги, тяже-о-о-олые…» Четыре года в училище я всё время доказывал, что могу танцевать.

Родители были против: я ведь ради балета бросил металлургический техникум! Мне говорили: «Что ты делаешь? Тут у тебя профессия, а там что?»

Художественным руководителем театра тогда был Иосиф Келлер — оперный режиссер. Он всё время был в театре, жил там. Одним из важнейших директоров моего времени был Михаил Арнапольский. Он очень много сделал для театра, при нем был построен первый дом с квартирами для артистов и началось строительство второго. Он, как и Келлер, знал весь коллектив, и его все знали.

Мы, будучи студентами, а потом молодыми артистами балета, очень любили оперу, старались бывать на всех спектаклях и уж точно на всех симфонических концертах, которые шли каждый понедельник. Много раз в последние годы говорили о том, что надо бы возродить эту традицию симфонических понедельников, но всё не получается. А какие были певцы в опере! Владимир Турчанис, Эльвира Шубина, Лилия Соляник… Каждый спектакль был событием — «Чародейка», «Аида», «Война и мир», которая шла два вечера… Много было мировых премьер, нас даже называли «лабораторией современной советской оперы». На постановку «Пены дней» приезжал автор — Эдисон Денисов. В 1983 году в нашем театре впервые в России поставили «Огненного ангела» Прокофьева.

Орфей_Дьяченко Дубровин (1).png
Виталий Дубровин в партии Орфея


Сколько главных балетмейстеров сменилось за время вашей работы в театре?

Меня пригласил на работу Марат Газиев. Его балеты незабываемые — «Сорок первый», «Шахматы», «Берег надежды», «Болеро»… Когда я слышу болеро Равеля, перед глазами встает этот балет. Вообще, все спектакли Газиева — перед глазами. Глаза их выучили наизусть.

Я начал работать в его балетах, еще будучи студентом училища, а когда пришел в труппу — он ушел. После него были Лев Бородулин, Николай Маркарьянц, но работали недолго. Они люди способные, даже талантливые, но… Понимаете, они не для театра.

Это как?

Одно дело — ставить танцы, сочинять хореографию, совсем другое — руководить большой труппой. Это разные профессии. Я потом встречал постановки и Бородулина, и Маркарьянца, но они оба так и не стали руководителями.

А потом пришел Николай Николаевич… (Боярчиков. — Ред.), и наступил наш «золотой век». Вот он — настоящий руководитель балета, потому что каждого артиста замечал, о каждом думал, давал возможность проявить себя. Он каждого артиста видел на его месте, в его роли.

Ромео и Джульетта_Капулетти_Дубровин.JPG
Балет «Ромео и Джульетта»


Можно сказать, что Боярчиков сделал вас звездой балета?

Ну, мне не нравится вот это вот — «звезда»… Моя жизнь в балете была очень интересной со всеми балетмейстерами. Когда я только пришел, Маркарьянц дал мне главную роль в своем балете «Франческа да Римини», и после этого я постоянно танцевал что-то испанское или итальянское — Хозе в «Кармен-сюите», Эспаду в «Дон Кихоте», Жениха в «Испанских миниатюрах»… Но Николай Николаевич, конечно, особенный человек для меня и для всего театра. Меня он ставил во все свои спектакли. Пригласил на роль Ромео в «Ромео и Джульетте». Вместе со мной репетировали Марат Даукаев, Кирилл Шморгонер… Я понял, что это — не мое, и просто тихонечко перестал ходить на репетиции. Николай Николаевич это заметил, все понял и дал мне роль Париса.

Как в театре относились к Боярчикову? Он же был приезжий, из Питера…

Это была настоящая любовь и полная отдача с первых спектаклей, которые Боярчиков ставил еще будучи приглашенным хореографом: в Ленинграде запретили его «Трех мушкетеров», и Газиев позвал его поставить этот балет у нас.

Мы всегда Боярчикова поддерживали. Его балеты не принимали, вечно находили в них какую-то крамолу. После премьеры «Орфея и Эвридики» в 1977 году заведующий областным отделом культуры Ушаков возмущался: «Что это такое? Артисты голыми стопами пинаются в сторону зрителей!»

При Боярчикове мы готовы были работать круглосуточно, без выходных. Помню, когда приехал Херардо (Херардо Виана Гомес де Фонсеа, хореограф-постановщик. — Ред.) ставить «Испанские миниатюры», у него было два месяца на всё — репетиции, сценографию, костюмы, — и мы оставались ночевать в театре. Спали на раскладушках.

Такого репертуара, как при Боярчикове, у нас не было никогда — ни до, ни после него. Тогда в балете была и классика, и новая хореография; драмы, трагедии, комедии… По три, по четыре спектакля каждую неделю, а то и больше, когда в зимние каникулы шли детские утренники.

Слуга двух господ_Сильвио-Дубровин.JPG
Балет «Слуга двух господ»
Виталий Дубровин в партии Сильвио


Вашей главной ролью стал Орфей в «Орфее и Эвридике», последнем балете, поставленном Боярчиковым в качестве главного балетмейстера Пермского театра оперы и балета. Можно ли сказать, что после премьеры вы проснулись знаменитым?

Когда к нам пришел работать Анатолий Евгеньевич Пичкалёв, он мне признался: «Я в окно туалета залезал, чтобы твоего «Орфея» посмотреть!» После спектакля, бывало, иду домой — я жил на Плеханова и старался вечером ходить пешком, — а за мной девчонки, человек пять. Идут на почтительном расстоянии, я останавливаюсь — они вид делают, что вовсе не за мной идут. Постоянно у служебного выхода ждали, до дома провожали.

Я тогда был секретарем комсомольской организации театра, занимался общественной работой, в частности организовывал творческие встречи. Помнится, за один год мы с коллегами — Кириллом Шморгонером, Ниной Дьяченко, Маратом Даукаевым, Геннадием Судаковым и другими — провели более 300 творческих встреч со зрителями! Меня на таких встречах всегда расспрашивали про «Орфея». Было много забавного. Например, задавали вопрос: «Вы сами в «Орфее» поете?» (балет шел под запись рок-оперы Александра Журбина и Юрия Димитрина «Орфей и Эвридика», роль Орфея исполнял Альберт Асадуллин. — Ред.). Когда я объяснял, в чем дело, удивлялись: мой герой сливался с этим голосом, казалось, что это один Орфей — поющий и танцующий.

Всё это было очень приятно, но я старался быть к себе строгим. Да, роль удалась, это была хорошая работа, я показал свои возможности. Как-то мы приехали на гастроли в Симферополь, там тогда работал наш бывший педагог Юрий Плахт. Подошел после «Орфея» и сказал: «Я не ожидал, что ты так вырастешь!»

Это был первый спектакль в Перми, на который специально приезжали зрители из Москвы.

Вы долго танцевали в «Орфее и Эвридике»?

До-о-о-олго… Наверное, около десяти лет. У меня было несколько прекрасных Эвридик — Галя Шляпина, Люда Шипулина, Люба Фоминых, а потом и моя Галочка Фролова. Наша дочка Маша не любила этот балет: «Не люблю «Орфея», там папа с мамой расстаются!»

Потом я передал роль более молодым: после меня Орфея танцевали Андрей Журавлев и Данила Лобас.

А.Мульменко В.Шевченко В.Дубровин С.Черняев.jpg
Фото из архива Пермского театра оперы и балета


Вы всегда танцевали классическую хореографию, и вдруг Боярчиков дал вам главную роль в рок-балете. Трудно было танцевать босиком, с непривычными движениями?

Я в молодости был «танцевальный хулиган» — любил «запрещенный» твист, такое вытворял, что, бывало, даже выгоняли с танцплощадок. Моё тело это помнило.

Попасть на «Орфея» было практически невозможно…

Да и вообще на балет. Когда начинали билеты продавать, люди очередь в кассы занимали накануне вечером и всю ночь ходили отмечаться, дежурили. Помню эти очереди зимой, в лютые морозы. Зрители приходили погреться на лестницу на служебном входе. Очень их жалко было.

Пермь была в 1970-е годы закрытым городом. К нам никто не приезжал из-за рубежа, мы никуда не ездили… А артисты балета бывали на зарубежных гастролях, привозили импортные товары, все такие красивые ходили, модные. Вы себя чувствовали элитой?

Я первый раз выехал на гастроли за рубеж в 1971 году в Латинскую Америку: Эквадор, Колумбию, Коста-Рику и Мексику. Показывали концертную программу и «Дон Кихота», которого Николай Николаевич скомпоновал в одно отделение для 17 исполнителей.

Прилетаем, и оказывается, что наши костюмы улетели в другую сторону и выступать мы не можем. Там гастролировал водный цирк из США, они нам предложили свои купальнички с блёстками и перьями, но нам это не подошло. Потом костюмы к нам прилетели, и пришлось давать по два-три выступления в день. Публика визжала так, что выступать было трудно. Мы со Светой Цидилиной танцевали «Мелодию» Глюка, и вот я несу ее на вытянутой руке, а публика вопит. Еле удержал! Постоянно в гримерки прибегали, пытались нам что-то подарить, украшения с себя срывали и нам совали.

На фестивале в городе Гуанахуато мы получили золотую медаль. Вернулись, а Боярчикова спрашивают в Москве, в минкульте: «Что вы там натворили? На Пермский балет заявки со всего мира!»

В.Дубровин.jpg
Фото из архива Пермского театра оперы и балета


В те годы пермские солисты балета, став знаменитыми, уезжали в Москву или Ленинград, а вы остались в Перми. Почему?

Когда Николай Николаевич уезжал, он звал меня с собой, и я чуть было не уехал. Но… Директором театра тогда был Иван Григорьевич Иванов, и он мне «выбил» двухкомнатную квартиру. Мы с Галей недавно поженились, родилась Маша… Я остался. Оказалось, что остался на своем месте. В 1990-е годы, когда всё разваливалось, нам надо было удержать труппу, и мы удержали. Балетную труппу тогда возглавлял Кирилл Шморгонер, который поставил балеты «Раймонда», «Дама пик» и концертные вечера с такими балетами, как «Маэстро», «Симфонические танцы» и «Танго… Танго… Танго…». Когда к нам приехал на постановку «Золушки» Олег Виноградов, он очень удивлялся: «Как вам удалось сохранить труппу на таком уровне?»

И как удалось?

Трудно было. Кирилл Александрович старался помогать всем, как мог. Добился, чтобы нам выделили участки для подсобного хозяйства. Мы тогда за сотни километров ездили картошку сажать, окучивать, копать… Я выматывался и вечером валился без сил, как мореный таракан! В шесть утра вставал, чтобы успеть купить молоко для Маши. Мы с Галой старались профессией зарабатывать — на Новый год играли Деда Мороза и Снегурочку, с цирком лилипутов, было дело, выступали. Чего только не делали!

Дубровин (1).png
Фото из архива Пермского театра оперы и балета


Вернемся к хореографам и разным эпохам Пермского балета. После Боярчикова были Александр Полубенцев, Георгий Алексидзе…

Были и ушли. Их спектакли ушли вместе с ними. А спектакли Боярчикова… «Ромео и Джульетту» мы 35 лет держали в репертуаре! Это было незабываемо и неповторимо.

Потом пришел Владимир Салимбаев…

Это тоже была эпоха. Владимир Николаевич в театре прижился, стал своим. Его очень уважали. Балеты у него были такие необычные — «Холодное сердце», «Семь красавиц»… Очень красивые спектакли. «Спартак» был очень мощный и очень сложный. Сцена была оформлена в виде полукруга с арками — такой фрагмент Колизея — и танцовщики выходили из этих арок.

После Салимбаева и Шморгонера нашу труппу возглавила Наташа Ахмарова. Она долго танцевала в США, у нее были новые, западные подходы к руководству труппой и хорошие связи за рубежом. Она начала приглашать к нам зарубежных постановщиков. Легендарная Наталья Макарова ставила у нас «Лебединое озеро», и с этой постановкой наша труппа объездила весь мир. С Наташей Макаровой у нас сохранились прекрасные отношения, она несколько раз приезжала просто в гости.

Бен Стивенсон из Хьюстонского балета ставил у нас «Пера Гюнта». Это была очень важная школа: у нас подготовка была строгая, классическая, и Бен считал, что мы «зажатые», и требовал от нас искренности, открытости. Это, конечно, очень раскрепостило труппу.

Журавли_Дубровин Кунакова.png
Фото из архива Пермского театра оперы и балета


А Мирошниченко — это эпоха?

Конечно! Его спектакли, особенно «Лебединое озеро» и «Щелкунчик», должны остаться в репертуаре надолго, на годы, как балеты Боярчикова. Алексей Григорьевич очень много сделал для Перми. Хотел, чтобы мы работали по тем же принципам, что и Мариинский театр. Ему непросто было, Теодор Курентзис очень многие его идеи не принимал, у него было свое представление о балете: «Давайте позовем Сашу Вальц, у нее там девушки с обнаженной грудью, так красиво!» (очень похоже пародирует Теодора Курентзиса. — Ред.) Алексей Григорьевич старался помогать артистам, всё время думал, где найти средства на постановки… Даже специальный фонд основал.

Как вы думаете, у Антона Пимонова получится создать свою эпоху в Пермском балете?

Антон — музыкальный, грамотный, очень воспитанный. Конечно, хочется, чтобы у него всё получилось. В этом сезоне он уже представил одноактные постановки и готовит балеты большой формы, мы этого очень ждем.

Хочется, чтобы всё было хорошо. Чтобы балет в Перми был если не три, как раньше, то хотя бы два раза в неделю. Три спектакля в месяц, как сейчас иногда бывает, — так не пойдет, труппа разбежится. Артисту надо чувствовать себя востребованным.

Что касается меня, то я не исчезаю насовсем: буду издалека смотреть, наблюдать. Всё-таки жизнь моя здесь. Вся жизнь здесь прошла.


Текст: Юлия Баталина, «Новый компаньон».
Полную версию читайте на сайте newsko.ru
поиск