08 декабря 2019
Сегодня
10 декабря 2019
12 декабря 2019
13 декабря 2019
14 декабря 2019
15 декабря 2019
24 декабря 2019
25 декабря 2019
27 декабря 2019
28 декабря 2019
29 декабря 2019
31 декабря 2019
03 января 2020
04 января 2020
05 января 2020
18 января 2020
23 января 2020
24 января 2020
Пресса
  • Декабрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
  • Январь
16.02.2016
Новые известия: Глубина на поверхности. Пермский «Дон Жуан» собрал аншлаг

Начать хочется с певцов и оркестра. У Симоне Альбергини особый Дон Жуан – он совсем не красуется, в том числе и голосом, просто до чертиков уверен в себе. Браво Гвидо Локонсоло (Лепорелло), спевшему «житейскую» партию с необходимым по образу легким актерским цинизмом. Аплодисменты Фани Антонелу (Церлина), Наталье Кирилловой (Эльвира) и Надежде Павловой (Анна): за органику в моцартовском пении вкупе с точностью сценической манеры. Любовный самообман Эльвиры, хитроватое простодушие Церлины, двусмысленность поведения Анны – певицы показали всё. А какие ансамбли!

Оркестр Курентзиса, как всегда, отличный: венская классика извлекается из чистейших медных и нежно-мощных духовых, с колоритным «пришептыванием» хаммерклавира в речитативах. Это оркестр парадоксов. Экспрессивный современный Моцарт создается аутентичными инструментами. Дирижерская субъективность оборачивается объективными прозрениями. Детали и паузы отточены до самоценного блеска, при этом неумолимо работая на целое, фирменные «истаивания» убеждают не меньше оркестровых тутти, а искрящийся звук рождается из точнейшего баланса оркестровых тембров. Курентзиса в «Дон Жуане» лучше всего описать словом «молниеносный». Не только в смысле быстрых темпов и контрастных эмоций, когда из ада (например, в начале увертюры) попадаешь в рай (продолжение начала), а потом – обратно. Но как проводника музыкальной молнии, зигзагами-вспышками освещающей «метафизику черного и белого» (выражение дирижера), свет и тень моцартовской «веселой драмы». Вот точно же маэстро характеризует самого себя за пультом, когда описывает музыкальную и фабульную коллизию «Дон Жуана»: герой как будто «трогает языком больной зуб».

Почему не совсем устраивает решение испанского режиссера Валентины Карраско? Потому что там, где у Курентзиса объем, многомерность, копание в глубину, у нее – плоскость и однозначность. Свобода становится всего лишь тягой к «мясу», мелочи же, вроде чьей-то страдающей души, вопреки музыке отодвинуты на задворки. Сцена заполнена манекенами – они стоят и лежат, они даны целиком и в обрубках голов, рук и ног, они неподвижны или переносятся с места на место некими молчащими персонажами (понимай как хочешь: то ли рабочие сцены, то ли силы рока). Так зрителю объясняется, что люди большей частью – бесчувственные живые мертвецы, не умеющие наслаждаться жизнью. А кто не понял, тому дана другая подсказка: бандажи и корсеты на персонажах. У кого бандаж на руке, у кого на ноге или поясе, у деревенского увальня Мазетто – и вовсе на гульфике. Единственный, кто, разумеется, свободен от манекенов и оков, – Дон Жуан, который, как Казанова из фильма Феллини, обнимает резиновую куклу (в нежнейшей серенаде). И – временно – гости на его вечеринке, отстегивающие свою зажатость при входе. Вечеринка, кстати, превращена в манифест, когда любители догм и знатоки их нарушений сталкиваются лбами. Слова из либретто «да здравствует свобода!» перебираются на огромный транспарант в руках разного рода неформалов, но на праздник врывается толпа охранителей, гвоздящих карнавал костылями.

Мысль Карраско вполне простая, ее вычисляешь быстро – и начинаешь скучать. Нет, не раз бывают моменты, когда метафора с манекенами отменно работает: например, в арии Лепорелло о хозяйских любовницах, когда он иллюстрирует слово манипуляциями с пластиковыми блондинками и брюнетками. Или эпизод, когда слуга и господин меняются одеждой и хозяин на манекене учит слугу, как надо соблазнять. Но истуканы всё стоят и стоят, герои спектакля всё ковыляют и ковыляют, бандажи опять одевают и снимают. Чтоб снять монотонность, приходится прибегать к простым хохмам: например, совать Дон Жуану в руки Чебурашку (?) или ставить на ужине с Командором включенный телевизор, где транслируются то бокс, то Курентзис с оркестром, то Меркель с речью. Финал усугубляет назидательность: когда Дон Жуан помрет (он эффектно «съедается» набежавшей толпой), противники погибшего останутся сидеть растерянной кучкой с постными лицами. По мысли Карраско, смерть ловеласа выпустила из них пар, ничего не осталось, кроме уныло-обывательского существования «по правилам». Свободы и счастья нет – и не предвидится.

Теодор Курентзис в беседе с автором этих строк сказал: «Я хочу делать театр, который задает вопросы». Он точно хочет. А режиссер Карраско – не очень. Зачем вопросы, когда заранее знаешь ответы? К концу спектакля публику доводят до состояния «хоть ночью разбуди и спроси, и мы скажем»: любовь на одном месте – всегда скучно и плохо, любовь прыг-скок – непременно весело и хорошо. Морализаторство на сцене, хотя бы с приставкой «анти» – все равно морализаторство. Просто медаль повернута другой стороной, вот и все.

Майя Крылова | Новые известия

поиск