26 февраля 2020
Сегодня
27 февраля 2020
11 марта 2020
12 марта 2020
15 марта 2020
17 марта 2020
18 марта 2020
22 марта 2020
26 марта 2020
29 марта 2020
30 марта 2020
04 апреля 2020
07 апреля 2020
08 апреля 2020
09 апреля 2020
11 апреля 2020
12 апреля 2020
15 апреля 2020
16 апреля 2020
17 апреля 2020
18 апреля 2020
19 апреля 2020
22 апреля 2020
24 апреля 2020
25 апреля 2020
26 апреля 2020
28 апреля 2020
29 апреля 2020
30 апреля 2020
03 мая 2020
07 мая 2020
11 мая 2020
14 мая 2020
15 мая 2020
16 мая 2020
19 мая 2020
21 мая 2020
22 мая 2020
Пресса
  • Февраль
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
    20
    21
    22
    23
    24
    25
    26
  • Март
  • Апрель
  • Май
25.11.2016
Ведомости: Теодор Курентзис сыграл с оркестром MusicAeterna балет «Ромео и Джульетта

Судя по концертному исполнению на фестивале «Дягилев P.S.» в Петербурге, Прокофьев написал не партитуру шекспировского накала, а трескучую прикладную музыку.

Дирижер петербургской школы и его оркестр, любовно собранный из музыкантов-инструменталистов России и Европы, тщательно выпестованный на базе Пермского оперного театра, – давний и желанный гость на петербургском фестивале «Дягилев. P. S.». Пермский оркестр традиционно отвечает за оперно-филармоническую составляющую программы фестиваля – балетного по преимуществу. В прошлом и позапрошлом годах оркестр и хор MusicAeterna исполнял «Дон Жуана» Моцарта и «Дидону и Энея» Перселла. А еще раньше привозил в Петербург зажигательную программу, составленную из сочинений Рамо.

В этот раз, отдавая дань уходящему Году Прокофьева, для выступления пермяков была выбрана музыка балета «Ромео и Джульетта»; причем не сюиты, а именно весь корпус балетных номеров. Курентзис появляется в городе на Неве только раз в году; так что неудивительно, что на концерте случился переаншлаг. Билетов в БЗФ было не достать ни за какие деньги: армия фанатов дирижера раскупила их задолго до концерта.

Два с половиной часа чистой музыки, с одним антрактом, между третьим и четвертым действием. Бешеный напор, сногсшибательный драйв, картинность, грубоватая, броская подача, рельефная, предельно выпуклая архитектоника целого – и надо всем этим шумное, гремящее фортиссимо, которое не утихало добрую половину концерта. Курентзис дирижировал возбужденно, лихорадочно: его яростная жестикуляция производила на зал впечатление ошеломляющее: сотни глаз, как завороженные, следили за пластикой рук, за его манерой высоко взметывать голову, отыскивая зорким глазом зазевавшегося духовика.

И никто даже не задумывался о том, что Курентзис сознательно подчеркивает в партитуре Прокофьева именно прикладную, балетную функцию: иллюстративность, эффектность в его исполнении явно превалировала над содержательностью и глубиной.

Такое прочтение вполне возможно, допустимо и многим нравится. Курентзис предельно заострил контрасты – темповые и динамические; насытил музыку театральной патетикой и почти зримой выразительностью мизансцен. Однако при таком подходе терялась трепетная, лирическая, сокровенная суть музыки Прокофьева, которая, бесспорно, выходит далеко за рамки прикладной. Немного не хватило в исполнении эмоциональной полноты, плавного, широкого дыхания мелодий, романтической порывистости любовных сцен.

Курентзис великолепно провел финал второго действия, этот душераздирающий траурный марш, с мерной, неотступной поступью барабанов и ревущими диссонансами меди, со сложной полифонией сталкивающихся, сходящихся в терпких секундах голосов – словно сшибаются друг с другом горюющие матери, ослепшие от горя и слез. И тем не менее даже в этом эпизоде не покидало ощущение, что внешние эффекты, которыми слишком увлекся дирижер, затмевают глубокий, личный смысл этой сцены.

Оркестр поражал мощью звучания и многолюдностью: семь пультов первых скрипок и столько же вторых – пожалуй, многовато для балетной партитуры. Играли струнники почти безукоризненно; хотя в сольных эпизодах хотелось бы пожелать большей гибкости и спонтанности первой скрипке оркестра.

В целом интерпретации Курентзиса не хватило задушевности, более тонкой и детальной нюансировки, градуированности контрастов. Но самое главное – его трактовка отчего-то не вызвала такого эмоционального отклика, когда в горле стоит ком, а в глазах – слезы. Ведь «нет повести печальнее на свете»: «Ромео и Джульетта» – это повесть о несостоявшейся любви. И об онтологическом, экзистенциальном трагизме жизни, в которой не нашлось места двум юным влюбленным. Не яростные схватки, звон скрещиваемых шпаг, бренчанье мандолин и тяжелая поступь рыцарей на балу составляют главную ценность этой музыки. Но трепетный порыв девушки; отчаянье юноши; океан чувств, волны которого, вздымаясь с неодолимой силой, бьются и бьются о скалы жизни, накрывая нас с головой. В этом смысле Курентзису, пожалуй, лучше удалась вторая половина балета – там композитор попросту не предусмотрел в партитуре открытого, яркого форте, поскольку история влюбленных уже приближается к трагическому финалу. Начиная с седьмой картины – с номеров «У Лоренцо» и «Интерлюдии» – музыка полна сумеречных теней, томительного ожидания и смертного оцепенения: время жизни утекает, как капли воды сквозь пальцы. С этого момента в звучании оркестра наконец проявилась тонкость и трепетность, которой отчаянно не хватало в первой половине балета.

Гюляра Садых-заде | Ведомости


поиск