17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
  • Ноябрь
19.08.2013
Питер Селларс: «Мне здесь хорошо»

Питер Селларс о том, почему английский композитор Пёрселл давно стал частью русской культуры, о будущем мира в Латинской Америке и о том, что Шекспир сказал бы Обаме.

В новом сезоне Пермский театр оперы и балета порадует зрителей премьерой оперы Генри Пёрселла «Королева индейцев». Для постановки этой барочной оперы Теодор Курентзис пригласил в Пермь всемирно известного режиссера Питера Селларса.

—Как вам работается с Теодором Курентзисом, совпадают ли ваши подходы к постановке оперы?
—Мы с ним люди разных культур и разных поколений, у нас разный опыт. Но у нас одинаковый взгляд на препятствия, которые предстоит преодолеть. Зачастую и люди, и музыка только выигрывают, когда им бросают вызов. Это сродни азарту в спорте. И у Теодора есть этот вкус к борьбе, он любит, когда ситуация предполагает соперничество. Он не говорит — «Здесь мы все понимаем», он говорит — «Мы этого не понимаем, мы должны слушать еще и еще раз и пережить это совсем по-новому».

Над музыкой ХХ века нам приходилось чаще задумываться, чем чувствовать и переживать ее на физическом уровне. И Теодор возвращает музыке эту физическую энергию. Так же и я, работая над постановкой, позволяю актерам жить внутри музыки, чтобы у них создавалась физическая связь с тем или иным музыкальным фрагментом. В этом есть что-то трансцендентальное, когда восприятие идет не только в разуме, но и в теле.

— Почему именно Пёрселл, почему именно «Королева индейцев»?
— Пёрселл, как и Моцарт, умер молодым — в 34 года. Это один из тех гениев, что появляются и быстро угасают. В то время он был самым известным музыкантом, но очень многое из его жизни и его музыки так и остается загадкой. И в этом он чем-то схож с Шекспиром, который был самой известной личностью своего времени и о котором мало что достоверно известно.

Его опера «Королева индейцев» — известное произведение, которое осталось незаконченным. И для меня в этом есть своя особенная потусторонняя красота, такая же, как в произведениях позднего Бетховена, позднего Стравинского, позднего Моцарта и позднего Шуберта. Композитор уже покидает этот мир, и его музыка словно проникает по ту сторону бытия. Как и Моцарт, который умер, работая над «Реквиемом», Пёрселл скончался, работая над «Королевой индейцев». Произведение заканчивали другие музыканты, но тайна осталась.

Свою оперу Пёрселл написал в 1695 году, в то время в Англии не было такого понятия, как опера в современном смысле. Это было такое сочетание ораторского искусства, танцев, визуального искусства, и все они тогда еще не перемешались и не сплавились в одном котле в одно целое, и у каждого ингредиента есть свой вкус.

— Вы внесли какие-то изменения в авторскую редакцию оперы?
— Я убрал всю музыку, написанную другими людьми, и полностью изменил либретто. Оно было просто ужасным и повествовало о сражении между ацтеками и инками, такого происходить просто не могло. Я заменил либретто текстом из книги, которую написала в 1980 году Розарио Агилар — писательница из Никарагуа. Она искала тексты о первой встрече Старого и Нового Света, когда испанцы приплыли на побережье Гватемалы и Мексики, где впервые встретились две расы. Все тексты, описывающие первый контакт, были созданы мужчинами. Розарио не смогла найти ни одного описания, сделанного женщиной, и решила написать сама.

В своей постановке мы рассказываем историю встречи двух культур не в общепринятом привычном контексте, где присутствуют испанцы в броне на конях и индейцы Монтесумы. У нас это история женщины, дочери вождя майя, которая стала женой европейца — испанского главнокомандующего — и родила ему детей — первых детей смешанной расы. Эти люди создали наш современный мир. И вопрос встречи культур все так же стоит сегодня в эпоху глобализации.

Самое прекрасное в Латинской Америке сегодня — то, что вы, находясь там, понимаете: это будущее мира. Эти люди частично европейцы, частично африканцы, частично представители местного населения, есть китайцы и корейцы. Образно говоря, это европейская культура под бой африканских барабанов, самое сумасшедшее и удивительное место на всей Земле. И в нашей постановке мы поднимаем эту тему — самое важное, о чем стоит сегодня говорить.

— Как возник замысел совместной постановки «Королевы индейцев» в Перми?
— Мы вместе с Теодором работали над «Иолантой», и он спросил меня, знаю ли я оперу Пёрселла «Королева индейцев». Я ответил, что на протяжении 25 лет мечтаю поставить ее. Последняя ария из этой оперы звучит в фильме Андрея Тарковского «Зеркало». Значит, по сути, она уже стала частью русской культуры. Вырасти в Америке и в 20 лет увидеть фильм Тарковского — это было как откровение. С тех пор «Зеркало» — один из моих любимых фильмов.

— В своей недавней постановке вы соединили в один спектакль «Иоланту» Чайковского и «Персефону» Стравинского. Вы хотели осовременить Чайковского?
— Я считаю, что существует очень много известных композиторов, которых необходимо спасать от их устоявшегося публичного образа. Это вообще характерно для многих композиторов ХХ века. В свое время большинство художников не могли открыто говорить о том, что они думают и что они чувствуют. Сейчас, когда мы смотрим назад, то понимаем: у композиторов и у их произведений были тайны. XVIII век не понимал ни Моцарта, на Баха, ни Генделя, и я считаю, жестоко было ставить их в XVIII веке. Устоявшийся образ Чайковского тоже надо изменить, и я не стал ставить Чайковского в привычном виде.

Сегодняшний образ классической музыки во многом был сформирован после Второй мировой войны, после всей этой невыразимой жестокости, когда Европа представляла из себя кровавое месиво. По сути, Чайковский, Моцарт и Бетховен давно написали саундтрек к этому безумству и жестокости, которая находится сейчас внутри европейской культуры. Но после Второй мировой Европе пришлось становиться цивилизованной – «добрые люди с добрыми мыслями». И Моцарт стал «доброй музыкой для добрых людей», а все, что было страшно, пугающе и безумно в его музыке, попросту вырезали. Его музыка стала милой и очаровательной, но вообще-то Моцарт знал, что такое Аушвиц, и у него была музыка об этих страданиях.

И сегодня мы можем послушать все это разнообразие, которое есть внутри музыки Чайковского, Стравинского и Моцарта, увидеть их истинное лицо, а не тот вычищенный до святости образ, созданный в середине прошлого века.

В наше время творцы тоже не всегда могут быть свободны в своих высказываниях, зачастую самые радикальные вещи содержатся в материале из прошлого. Сегодня Шекспир сможет сказать Обаме то, что не скажут современники.

— Как вам работается с пермскими артистами?
— О, от Перми я в большом воодушевлении! Правда, пока обошел всего пять кварталов вокруг театра, но у меня ощущение, что это не Москва и не Петербург, и я этому очень рад. Мне нравится сам театр, он особенный, человечный. В Америке большинство оперных театров очень большие, а опера должна быть чем-то интимным. Если слушать Вагнера в огромном зале, то не чувствуется того физического влияния, которое оказывает на человека хор или оркестр. В вашем театре я чувствую себя прекрасно, и еще — у вас великолепный хор. Я уже несколько дней работаю с ними и не перестаю восхищаться красотой и плотностью звука. Не знаю, что Теодор делает с ними, но это прекрасно. Мне здесь хорошо.

Вопросы задавала Ольга Яковлева | Газета Business-class

поиск