19 октября 2019
Сегодня
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
    15
    16
    17
    18
    19
  • Ноябрь
18.02.2016
Теодор Курентзис: "Дон Жуан – очень депрессивная личность"

Пермский оперный театр представляет на нынешнем фестивале-премии "Золотая маска" пять спектаклей: две оперы – "Дон Жуан" и "Сказки Гофмана", диптих из одноактных балетов "Оранго" и "Условно убитый", а также детский спектакль-бродилку "Путешествие в Страну джамблей". Только у одного "Жуана" четыре номинации, и Теодор Курентзис и его команда обладают всеми шансами повторить прошлогодний оглушительный успех "Королевы индейцев". 

Трилогия опер Моцарта на либретто да Понте для Курентзиса связана с идеей непрекращающихся поисков обретения идеального звучания. Удалось ли пермскому маэстро достигнуть своей цели на этот раз, пыталась узнать журналистка m24.ru Юлия Чечикова. Беседа с Курентзисом состоялась в пространстве Бара Noor Electro. Редакция благодарит за содействие в организации интервью Элетротеатр Станиславский в лице Михаила Хохлова.


Фото m24.ru/Владимир Яроцкий

— Теодор, в вашей коллекции огромное количество наград "Золотой маски". Сохранился ли у вас соревновательный запал? Важно ли для вас, чтобы жюри оценило именно эту вашу работу – Don Giovanni Моцарта?

— Всегда важно, когда тебя ценят. Тот, кто скажет: "Мне все это надоело", соврет, как мне кажется. Конечно, самое главное не в получении награды. Соревнование заставляет присмотреться к себе со стороны. Это всегда полезно, потому что благодаря этому опыту ты получаешь шанс начать по-другому относиться к себе. И, безусловно, это хороший стимул! Вообще "Золотая маска" – прекрасное явление. С ее помощью можно проследить, какие разные течения в искусстве существуют на территории нашей огромной страны, какие люди с ними ассоциируются. Естественно, премии дают возможность определить основную линию для будущего, и я бы очень хотел, чтобы наша линия с musicAeterna, стала значимой линией России в искусстве.

— На моей памяти это третий ваш Don Giovanni, включая концертную версию, исполненную в зале Чайковского десять лет назад. Как за это время изменилось ваше понимание партитуры Моцарта?

— Когда я решил дальше заниматься этой партитурой, я два раза записал в студии Don Giovanni, и это был душераздирающий процесс. За записью следовал этап editing (редактура) – тоже дважды. Так что с этим текстом у меня были очень "длинные переговоры". Одно время я высокомерно смотрел на то, что делал десять лет назад. И говорил себе – ну ладно, тогда было условно концертное исполнение, а в случае с новым Don Giovanni ты потратил десять лет. А недавно переслушал то исполнение и удивился, очень зауважал того Теодора, который дирижировал этой оперой в зале Чайковского. Он – сильный соперник для меня нынешнего. Когда возвращаешься к одному и тому же произведению, для этого, наверное, есть некая причина. Поэтому я хочу быть оправданным в моих причинах возвращения к Don Giovanni. 

— Вы обратились к пражской редакции? Или же это венская редакция, с ариями Mi tradir Донны Эльвиры, Dalla sua pace Дона Оттавио, дуэтом Церлины и Лепорелло? 

— Это микс... Скорее венская, потому что у нас действительно есть дуэт Церлины с Лепорелло, ария Донны Эльвиры, но Dalla sua pace, которую Моцарт написал в партии Дона Оттавио, я не взял, потому что мне показалось, что этого слишком много. Я сначала соединил две редакции, то есть весь материал Don Giovanni, но заметил перебор по драматургии. В диск Dalla sua pace вошла, на спектакле эта ария тоже исполнялась, но для московского варианта ее пришлось купировать. 

— Почему так важны эти моменты?

— Дуэт Лепорелло и Церлины открывает в ней другие черты – она ведет себя как стерва. Церлина вовсе не наивная нимфетка, а женщина, которая в шестнадцать лет знает, как функционирует наш мир, и она может принять необходимые меры, чтобы ему сопротивляться. То есть совсем другой человек. В пражской версии она – жертва. А в венской – Церлина понимает, куда идет. 

— Удалось ли вам в Перми создать эталонного Don Giovanni?

— Да, удалось… Но раз я этого добился, значит надо играть эту оперу. Добиваться эталонного звучания – для меня не спорт вроде восхождения на Эверест с последующим возвращением домой. Лучше подняться на вершину и прожить там какую-то часть моей жизни. Мы будем ставить La clemenza di Tito в 2017 году – musicAeterna станет первым российским оркестром, который поставит Моцарта в Зальцбурге. Чечилия Бартоли попросила меня сделать трилогию Моцарта для другого фестиваля… Очень много предложений. После пермских релизов меня активно ангажируют на Моцарта. Когда мы сделали трилогию в Германии, это была просто революция для них. Нельзя бросать это делать. После Моцарта следует продолжение с Бетховеном. 

— Вам симпатичен главный герой?

— Я жалею его. Вы точно испытываете к нему симпатию, потому что он делает то, что вы бы хотели делать, но вам не хватает смелости, чтобы сопротивляться моральным принципам социума. Где-то внутри на вас воздействует эта черта. Персонажи этой оперы, условно хорошие – скучные. А Дон Жуан ищет это вечное движение. 

— Почему же в таком случае он нуждается в сочувствии? 

— Он вообще очень депрессивная личность. Покой наступает только тогда, когда он умирает… Жизнь мучительна. Есть люди, которые не находят покоя и поэтому они все время в движении, ищут постоянное чувство влюбленности, чтобы утешать себя. По-другому невыносимо. Когда все прекрасно – это не мой социалитет, потому что ты не в своей тарелке. Поэтому Дон Жуан и решает бросить вызов Командору и приглашает его на ужин. Приходит Донна Эльвира и признается в любви. Дон Жуан отвечает: если ты меня любишь, раздели трапезу со мной, как на Тайной вечере, потому что он знает, что приходит смерть. О Дон Жуане можно много всего сказать, но главное, что он – не трус. Он – жертва общества. Оно не может выносить человека, который идет против его течения и оправдывает вещи, заложенные где-то внутри этого общества. Оно съест его. Очень много таких примеров… 

В 70-х годах в Греции во время диктатуры существовал закон о блуде. Если у жены был любовник, соседи могли донести на нее. Их ловили и выводили на улицу прямо в простынях. А половой акт идентифицировался так: если между телами проходит ветка дерева, значит, они чисты. Если где-то останавливалась, значит, оба виновны. Это очень "смешная", но правдивая история в стиле Пиночета. Знаете, почему соседи это делали? Они хотели бы быть на их месте, но у них просто не хватает сил решиться. Поэтому тех двоих нужно наказать. То же самое с Жуаном. Я не говорю, что он хороший, но он искренний сам с собой, он делает то, что он хочет. 

— Трилогия Моцарт – Да Понте позади. Какие ваши следующие шаги? Есть ли для вас оперные циклы, столь же интересные, как этот? Может, вагнеровское "Кольцо"?

— Я должен сделать цикл, который состоит из опер: Rappresentatione di Anima, et di Corpo Эмилио де Кавальери, "Тристан и Изольда" Вагнера, "Воццек" Альбана Берга. Я должен объединить их, эти произведения существуют в едином пространстве. Есть разные пространства, которые мы ощущаем: там есть свет, определенная гравитация, похожая атмосфера, другие чувства, параллельные физическим чувствам. 

— Вы являетесь одним из немногих художественных руководителей оперных театров, заинтересованных в создании и продвижении новой академической музыки. В прошлом году вы привозили оперу "Носферату" Дмитрия Курляндского. Какие проекты готовите сейчас?

— Первое, самое важное для меня событие – "Тристия" Филиппа Херсанта, выдающегося современного французского композитора поколения после Оливье Мессиана, которых объединяет то , что они становятся проводниками невероятной небесной формации. Мы собрали стихотворения из тюрем Франции и России. В них мысли о свободе и свете. Там есть и лирика Мандельштама... А пишет Херсант духовную музыку. Такие инструменты как дудук, гармоника, аккордеон или виолончель будут сопровождать эту мистерию. Ставит "Тристию" Dimitris Papaioannou, знаменитый греческий хореограф и маг мистификации сценического образа. Мне интересен духовный ритуальный театр – такого плана, как "Королева индейцев" Перселла, и роль воскресения как главного события для человечества. "Тристия" – произведение, где слепые люди рассказывают человечеству о свете, мертвые молят живых оценить свои жизни, когда хаос молит жизнь оценить ее существование. И в конце слышны буддистские колокола, и этот плач становится светлым, происходит сияющее воскресение. Очень важный проект для меня. Еще у нас в планах опера "Свадьба" композитора Анны Соколович, которую ставит Антон Адасинский , "НеМаяковский" Алексея Сюмака, два скрипичных концерта – Сергея Невского и Алексея Сюмака (его концерт будет поставлен как театральный перформанс, сценическая версия, посвященная Cantos Эзры Паунда). Готовим оперу с Теодоросом Терзопулосом – этот проект связан с дионисийскими мистериями. Для Дягилевского фестиваля выпустим Le Grand Macabre Дьёрдя Лигети. 

— Вы как-то говорили, что Le Grand Macabre невозможно выпустить вне системы stagione…

— Посмотрим, может это удастся сделать с декорациями… Ту постановку с гигантской куклой делала как раз Валентина Карраско, которая поставила нашего Don Giovanni. Я хочу задействовать Барбару Ханниган. Она моя хорошая подруга. Впервые приехала в Россию со мной, была в Перми, когда мы записывали диск Рамо. Мы хотели делать на бис The Mysteries of the Macabre, но очень сложно было исполнять эту вещь на исторических инструментах. Еще из проектов – "Травиата". Боб Уилсон ставит ее в Перми. То есть в приоритете мистериальный театр, который дает свет надежды и любви человечеству. Надо делать что-то подлинное с чистыми намерениями.

Вопросы задавала Юлия Чечикова | M24 


поиск