17 октября 2019
19 октября 2019
20 октября 2019
23 октября 2019
25 октября 2019
02 ноября 2019
07 ноября 2019
10 ноября 2019
12 ноября 2019
13 ноября 2019
16 ноября 2019
19 ноября 2019
20 ноября 2019
22 ноября 2019
23 ноября 2019
24 ноября 2019
30 ноября 2019
Журнал
  • Октябрь
    01
    02
    03
    04
    05
    06
    07
    08
    09
    10
    11
    12
    13
    14
  • Ноябрь
20.02.2016
Теодор Курентзис: «Мы создаем реальность, в которую они просто не врубаются»

После появления в афише оперного театра декабрьского «Happy End» культурная общественность замерла: как раз в конце года заканчивался контракт художественного руководителя театра Теодора Курентзиса. Худшего не произошло, но неопределенность сохраняется и сейчас: новый контракт все еще не подписан. С оговоркой «если я останусь» Теодор Курентзис рассказал о своих планах, свободе в искусстве и о счастье.

— Теодор, не могу не спросить: контракт так и не подписан?

— Контракт не подписан. Мы продолжаем переговоры. Но я бы воздержался пока от комментариев. Хочу только сказать, что за последние пять лет нам удалось сделать театр, которым край, да и страна могут гордиться. Мы добились децентрализации искусства. Так сложилось, что в России искусство сосредоточено в столице: там реализуются все лучшие проекты, там сосредоточены огромные финансовые ресурсы. От провинции никогда ничего особенного не ждали. Сейчас не только в стране — в мире знают Пермский оперный театр. Мы уже традиционно первые по количеству «Золотых масок», нас приглашают в Австрию — ставить Моцарта, в Германию — ставить Вагнера. На пермские премьеры приезжают со всего мира. Еще несколько лет назад, когда мы говорили о таких перспективах, над нами смеялись.

Нас называли фантазерами, сейчас с удивлением осознают, что мы добились своего, что мы правы. И это сделал провинциальный театр, с бюджетом в десяток раз меньшим, чем у Большого театра. Но даже этот бюджет нам приходится сейчас какими-то невероятными усилиями отвоевывать.

— Вы рассматриваете возможность уехать из Перми, если не удастся договориться?

— Однозначно уеду. Соберу оркестр и уеду. Я уже давно к этому склоняюсь, потому что, откровенно говоря, мне надоело. Я вообще не люблю воевать. С другой стороны, мне, конечно, не хочется бросать незавершенное дело. Я приехал в Пермь не для того, чтобы сделать какой-то модный проект или заработать деньги, я здесь, потому что у меня есть идея, мечта — создать культурную среду и театр такого уровня, какого нет ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге, который и в мире будет одним из немногих. И нам удалось это сделать. Но для того чтобы это сохранить и продолжать, нужен театр и нужно финансирование. Я знаю, есть мнение, что мы не оцениваем реальную ситуацию. На самом деле все наоборот: мы создаем реальность, в которую они просто не врубаются.

— Вы чувствуете, как в целом в России, и в Перми в частности, изменился культурный климат: какие-то темы стали нежелательными, ужесточился контроль, появились какие-то добровольные цензоры из числа зрителей?

— Все эти феномены — попытки цензуры и усиление официальной пропаганды — это, как мне кажется, побочный эффект стремления что-то противопоставить критике Запада. На уровне региона, который как обезьянка копирует федеральные тренды, старается угодить и перестраховывается, эти явления усугубляются. На мой взгляд, это ложные действия. Они дискредитируют российскую культурную идею, основой которой всегда была свобода. Россия — мультикультурна. Здесь, на этом огромном пространстве от Восточной Европы до Японии, встречаются самые разные традиции: традиции Востока и Запада, Севера и Юга, множество самых разных проявлений и смыслов. И результат этого слияния — то невероятное искусство, которое дарит миру эта страна. И это прекрасно, это и есть сокровище и сила России. И попытки лишить культуру этого духа — это как убрать сердце из организма. И как нельзя жить без сердца, так нельзя жить без диалога, без свободы, без экспериментов и противоречий. Значит, нужно отказываться от Пушкина, потому что скандальный поэт, и Достоевского, потому что сидел в тюрьме, и Чайковского, потому что гомосексуалист, и Стравинского, и Дягилева, как адептов западной культуры. Я не знаю, что при таком подходе останется.

Но вообще-то я пока особых ограничений не вижу. Конечно, есть и мракобесие — то, что происходило в Новосибирске, например, но есть и очень много прогрессивных людей, которые делают интересные и важные вещи. И я всегда, когда об этом заходит речь, защищаю Россию. Я стараюсь убедить, что не надо сгущать краски и на основе одного-двух примеров делать глобальные выводы об отсутствии свободы слова в стране и тотальном контроле. Это не так.

— На ваш взгляд, абсолютно ли все может быть предметом искусства?

— Абсолютной свободы не бывает. Критерий один: искусство должно служить человеку. Не учить, не воспитывать, не агитировать, не развлекать, а созидать. Люди после встречи с искусством должны думать. В этом смысле даже отрицательные и мрачные произведения искусства, если они сделаны с любовью к человеку, если они обращаются к тем смыслам, которые человек, может быть, не может сформулировать, но интуитивно чувствует, они важны. Как антибиотик, который, с одной стороны, может нанести некоторый вред, но он лечит.

— Как вы считаете, нужно зрителю объяснять произведение искусства, или восприятие должно быть непосредственным?

— Я считаю, учиться и учить воспринимать произведение искусства нужно. Вот вы видите сейчас предметы, которые стоят на пианино: например, затейливая статуэтка, но она для вас мало что значит. Но если я расскажу вам ее историю, расскажу, что это — приз Echo Klassik, вы посмотрите на нее другими глазами. Так начинается проникновение в этот небольшой космос, ранее закрытый для вас, но открывающийся после моего объяснения. То же и с искусством. Ведь искусство — это символы, знаки, которые хаотично отражаются у нас в подсознании, и после какого-то сигнала они гармонизируются, обретают некий смысл и значение. Поэтому важно дать толчок, возможно, какой-то элемент интерпретации, чтобы люди посмотрели на произведение открытыми глазами. Иногда бывает нужно некое сильное впечатление, часто даже отрицательное. Так, например, я знаю, что те зрители, которые негативно реагируют, скажем, на «Носферату» и сейчас говорят: «Что за кошмар!» — лет через десять будут защищать этот спектакль. Парадокс, но это так. Потому что если произведение искусства вызвало сильное раздражение и агрессию, значит оно чем-то задело человека, значит началась у него внутри работа. Вот тот, кто остался равнодушен, ничего не увидел, — вот там проблема. 

— Очень позитивно аудитория приняла формат ночных бесед с вами, особенно ту его часть, где вы анализировали звучавшую музыку. Планируете ли повторять этот опыт? 

— Хотелось бы продолжить общение со зрителями и в этом формате тоже. Вообще же я хотел бы сделать в Перми некий образовательный, коммуникативный проект, условно назовем его «Центр Дягилева». Это такое место встречи зрителя с артистами, куда будут приходить выдающиеся личности со всего мира, режиссеры, актеры, музыканты, художники, хореографы будут проводить мастер-классы, встречи со зрителями, где музыканты будут играть и слушать музыку, а потом обсуждать вместе со зрителями. Хочется, чтобы люди собирались вместе и говорили о проблемах в искусстве: куда оно движется, какие процессы происходят в искусстве. Чтобы молодые люди становились умнее, чтобы они задумывались о том, что они делают в жизни и что они могут сделать. Потому что если мы хотим добиться больших изменений в мире, мы должны измениться сами. То есть импульс к значительным изменениям — в нас самих. И искусство как раз об этом и говорит, для этого оно и существует, чтобы запустить в человеке такие процессы. Так родился когда-то театр — как место, куда человек идет думать. А думает он, потому что не знает.

— Помимо редких встреч в театре, вы общаетесь еще в какой-то форме со зрителями?

— Иногда, когда есть время, я могу прогуляться по городу. И часто встречаю людей, которые благодарят за то, что мы делаем в театре. Хотя я стесняюсь немного, потому как считаю, что это не моя заслуга. Я просто руковожу театром, но его успех — это заслуга многих людей: и тех, кто здесь живет, и тех, кто приезжает, чтобы отдать часть своего таланта этому городу.

— А как вы вообще любите проводить время? Скажем, как выглядит ваш идеальный вечер?

— Это зависит от моего внутреннего состояния. Если я нахожусь в гармонии, я могу сидеть с человеком и вести приятную беседу, — это прекрасно. Или еще лучше, если я нахожусь в таком эмоциональном состоянии, чтобы писать, и создаю что-то... тогда это совсем хорошо!

— А когда вам лучше заниматься творчеством: когда вы спокойны, или когда чем-то взбудоражены, влюблены например? 

— Состояние влюбленности и состояние разочарования в любви очень похожи. Это как встреча и разлука — они вызывают примерно одинаковые эмоции. Долгое время это было то состояние, в котором я творил. И тогда, в те моменты, когда я был счастлив, возникал вопрос: а что же я буду делать теперь? Как я пойду плакать с людьми, если я счастлив? Но потом я начал думать, а почему ты должен быть все время несчастным? И сам себе отвечал: потому что материал, музыка, которую я делаю, говорит о том, что мир несчастен. Тогда я решил: создавай ту музыку, которая говорит о божественном. Вот то, что меня сейчас очень интересует: божественная составляющая музыки — не столько ее сентиментальная, эмоциональная часть, сколько то обращение к человеку, которое в ней заложено.

— А бывает такое, что ничего не хочется делать: ни на сцену выходить, ни играть, ни писать?

— К счастью, нет. И пожалуй, это действительно счастье. Просто я все время старался преодолеть препятствия, непонимание. Вы не представляете, насколько все мое творчество — это преодоление препятствий! И сейчас, когда уже понимают и принимают, когда нет очевидных препятствий, все равно выбираешь те дороги, где есть сложности. Потому что жизнь — это движение. Что-то удалось, но впереди уже виден другой горизонт, достигнуть которого можно только преодолев очередное препятствие. Жизнь — это то, что в процессе находится, то, что между нот, как и музыка. 

— Каков ваш главный замысел в жизни?

— Стать лучше, стать абсолютно гармоничным человеком, светлым. И чтобы я был достойным дарить красоту другим людям, которые в ней нуждаются. Вот самое главное. Банально очень звучит, но это правда. Это правда. 

Вопросы задавала Оксана Астафьева | Коммерсант

поиск