02 декабря 2020
17 декабря 2020
18 декабря 2020
23 декабря 2020
24 декабря 2020
25 декабря 2020
27 декабря 2020
28 декабря 2020
29 декабря 2020
30 декабря 2020
31 декабря 2020
Пресса
  • Декабрь
    01
  • Январь
22.08.2011
Итоги: Грек пермского периода

Дирижер Теодор Курентзис: «Обидно, что Россия, победив в Великой Отечественной войне, проиграла битву за культуру»

Москва готовится к гастролям Мадридской оперы, которая покажет зрителю спектакль «Возвышение и падение города Махагони» на музыку Курта Вайля. Приглашенный дирижер — Теодор Курентзис. Сегодня этот афинянин по рождению ставит спектакли по всей Европе, но предпочитает жить в России. Музыкант с мировым именем, один из самых оригинальных дирижеров своего поколения, обладатель нескольких «Золотых масок» в начале этого года осел в Перми, где в качестве художественного руководителя прививает теперь свои взгляды на искусство местному театру оперы и балета. Зачем ему это надо, Теодор Курентзис объяснил «Итогам».

— Как вы вообще ввязались в эту историю с пермским театром? На что вас поймали, грубо говоря? Молодой харизматичный дирижер, везде нарасхват — и вдруг взваливает на себя стационарный театр с кучей проблем.

— Понимаю, что это выглядит необычно. Борис Мильграм, который тогда был министром культуры Пермского края, подошел ко мне в Австрии, где я делал оперный проект. Я изложил ему свою идеологию, сказал, что хотел бы с ним работать над возрождением российской культуры. Считаю, что оно может происходить только в новых структурах, что в старых сложно возникнуть высокому качеству. И еще сказал: мне обидно, что Россия, победив в Великой Отечественной войне, проиграла битву за культуру. А чтобы изменить ситуацию, нужна очень определенная и жесткая стратегия.

— Почему вас вообще волнует судьба российской культуры?

— Когда меня спрашивают, почему живу и работаю в России, всегда вспоминаю один случай. Я выступал в Москве в Большом зале консерватории. После концерта какая-то женщина вышла на сцену и подарила мне конфету. Сказала: «Берите, маэстро». Такого нигде в мире не может быть, кроме России. Это русская душа, которую никакой мусорный шоу-бизнес не может погубить.

— Вы сказали, что Россия проиграла битву в культуре. Почему так считаете?

— Ну, например, качество немецкого музыкального общества намного выше, чем российского, и музыкальное образование там стало лучше. Сейчас русские ребята едут в Германию учиться игре на скрипке. Это же абсурд. Такого никогда не было раньше. В Германии интендантам оркестра не более 50 лет, и они не успевают превратиться в чиновников, которые ведут такую творческую политику, чтобы сохранить свое место до пенсии. С ними заключаются контракты, в которых прописано, на сколько лет они приглашены и какие полномочия им даны для разработки культурной стратегии. Все нацелено на результат. А в России не так. Здесь идет политическая игра, которая в принципе не дает возможности к развитию. Даже если все знают, кто лучший режиссер, а кто лучший дирижер, то все равно будут настаивать, чтобы руководить оставался вчерашний. Дело, конечно, не в возрасте творческих людей, а в их готовности к развитию. Есть люди, которые просто не слышат новой информации. Но ведь невозможно быть врачом и использовать в операционных инструменты 40-х годов!

— В музыке результаты не так очевидны, как в операционной.

— Да, но человек должен замечать изменения в культуре, иначе он останется во вчерашнем дне. Конечно, зрители просто хотят «пищу», и главное — дать ее им. Только почему театрам неважно, если это плохая, вредная пища? Ведь публика — как дитя: если дать ей такую возможность, она все время будет есть шоколадки, не задумываясь о здоровье. Но есть те, кто не готов питаться только сладким и слушать вчерашних богов. Обычно они живут вдалеке от политических центров. Поэтому вся надежда сейчас на провинцию. Я давно говорю, что большие столичные театральные организации стараются удовлетворять свою публику, но ничего не делают, чтобы найти что-то новое, — ведь никто от них и не требует, чтобы качество их работы росло. Они считают, что им этого не надо. Но если мы хотим, чтобы следующее поколение было сильнее, публика эрудированнее, а люди образованнее и сострадательнее, мы должны смотреть в будущее.

— Может, поменять российскую систему музыкального образования на немецкую?

— Я считаю, что советская система музыкального образования была хорошая — детские музыкальные школы, училища и консерватории. Статичная и консервативная, она не принимала новых методов, но была очень сильна и утверждала высокое качество исполнительства. А потом и новаторства не появилось, и дисциплина советского времени пропала. Ни рыба ни мясо. Я вообще считаю, что в Советском Союзе было много хорошего, что нужно сохранить. Можно, например, вспомнить педагогов и ученых.

— Вы учились в классе петербургского профессора Ильи Мусина и на своей шкуре ощутили дисциплину советских времен...

— Мусин — это феномен. С одной стороны, хранитель основ советской дирижерской школы. С другой, очень прогрессивный человек. Поэтому его ученики развивались каждый в соответствии со своей индивидуальностью. Он говорил: «Развивайте свою фантазию, будьте свободны». Вместе с тем это была очень жесткая школа. Хороших педагогов в советское время было много, а вот новому поколению не дали места под солнцем. И сейчас все предпочитают делать карьеру на Западе, а не в России.

— Но ведь причины для отъезда не только творческие?

— Да, все начинается с того, что нужно элементарно выживать. Но и сама музыкальная политика мне кажется неправильной. Может, я ошибаюсь, но никто не хочет дознаваться, почему так происходит. Если сравнить суммы, которые выделяются на спорт и на искусственных телезвезд, с тем, что достается культуре, то становится страшно

— Года два назад в музыкальном сообществе говорили, что Курентзиса все достало и он скоро уедет из России.

— Иногда бывает очень сложно. Вы не можете представить, через какие усилия я пришел в русскую провинцию. Я потерял в финансовых возможностях, я потерял в красоте жизни, внешней стабильности. Но зато я приобретаю что-то другое. Например, друзей, стремящихся пробиться сквозь тучи, которые внутри нас, и добивающихся, чтобы благодаря их искусству где-то взошло солнце.

— Недавно я разговаривала с гендиректором Большого Анатолием Иксановым о репертуарных перспективах. Он сказал мне: приходил Теодор, у него очень много планов относительно Большого, и мы будем вместе работать. Похожие разговоры велись три года назад, когда вас прочили в главные дирижеры главного российского театра.

— Может, это прозвучит резко, но я скажу: я же не русский человек. К тому же меня считают очень радикальным. А руководитель Большого театра должен как-то выстраивать отношения с властью. Думаю, что мне бы не дали никакой московский театр. Мне нужно, чтобы были результаты. И неважно, где я буду работать, — на Камчатке или в Москве. Главное — добиться качества. А для качества в Большом театре нужно, чтобы не Кремль решал его будущее. Например, Саркози не может кому-то сказать: делай такую-то постановку или ставь такого-то дирижера. Это невозможно, понимаете? А здесь все держатся за место, чтобы дожить до пенсии. Невозможно заниматься искусством, когда у тебя нет доверия к власти, заключившей с тобой контракт.

— Но когда вы уходили из новосибирского театра, вся Москва была уверена, что с вами договорился Большой.

— У меня с Большим всегда очень конкретные отношения. Мне кажется, это хорошо. Недавно мы сделали два очень важных проекта — «Воццек» и «Дон Жуан». Причем «Дон Жуан» — первая попытка играть в этом театре Моцарта в исторической манере.

— Что вы имеете в виду под исторической манерой?

— Мы использовали инструменты, адекватные той эпохе, когда создавалась эта музыка. Но даже не в этом дело. Здесь важнее именно манера игры. Нужно было забыть о наросших за долгие годы грубых трактовках. Никто в принципе не ожидал, что в таком консервативном театре, как Большой, произойдет что-то подобное. Говорили, что на Новой сцене с ее слабой акустикой затея провалится, а получилось как минимум неплохо.

— Не боитесь, что вас воспринимают как чудаковатого архивиста?

— Мне за мою работу не стыдно. Архивист? Сейчас в моих планах сделать первую в России большую ультрасовременную оперу, которую пишет выдающийся радикальный композитор Дмитрий Курляндский. Эту работу заказал ему Пермский театр.

— Вы работаете в Перми благодаря поддержке руководства края. А если такой поддержки больше не будет?

— А если завтра война? Я не могу ответить. Все мы живем сегодня с надеждой на завтра.

Источник

поиск